Федор Решетников – Глумовы (страница 56)
А потом уж управитель так делает: возьмет в книге и напишет расход – такому-то дано за золото по три рубли; а не то, чтобы начальству угодить, и по два с полтиной напишет. Ему, глядишь, и повышенье, а нам посрамленье.
Стали ужинать.
– А ты, Василий Васильевич, не слыхал про волю?
– Про какую?
– В городе были, так там рабочие калякают, только ничего тут не поймешь.
– Пропишут ужо вам волю!
– Истинным Богом, говорят: дадут нам такую волю, что на все четыре стороны хоть ступай.
Корчагин захохотал, гости осердились и ушли спать к старухе Бездоновой, отдав Корчагину какой-то сверток.
Утром, прощаясь с Корчагиным, они советовали Прасковье Игнатьевне ехать в город.
– Вам, бабам, ничего: с вас билетов мало спрашивают, а если и спросят, то можно сказать: потеряла, мол. Да и баб разных в городе много, поэтому и вашей братьи там много требуется. Иная барыня сама гроша не стоит, а прислуги у ней бабьей штуки три али больше.
Утром после этого разговора Корчагин спросил Прасковью Игнатьевну:
– Тебе который год?
– Мне?… летом двадцатый пойдет. А что?
– Так. Я тебе тоже советую в город ехать; у меня там есть купец Бакин, я к нему поеду скоро, а если у него нет для тебя места, так у меня там богатые первостатейные мастера есть. Только ты баба красивая.
– А муж-то?
– Коли он не будет пить, приедет к тебе.
– Ну уж.
Прасковья Игнатьевна обиделась и решилась завтра же отправиться домой.
Когда она пошла, то в ноги поклонилась Бездоновой и Корчагину.
– Коли в город намерена, то приходи, я через две недели еду. И дядя твой едет со мной…
На улице тепло. Солнышко то застилается тучами, то выглядывает снова туманным кружком. Кое-где из труб поднимается серый дым, доказывающий, что в этих домах печки еще истапливаются. Кое-где покажется на краешке трубы сорока, воробышек, посидят, поклюются и летят снова. С крыш каплет, на солнечной стороне со стекол спалзывают все ниже и ниже куржаки, и падают на снег с крыш и рам сосульки.
По улице никто не едет; во дворах кое-где кричат ребята, гогочут курицы, мяукают кошки.
Ноги у Прасковьи Игнатьевны начинает щипать, потому что в худые ботинки попадает мокрый снег, подол сарафана вымок до колен.
Дошла она до своего дома и ужаснулась. Три стекла выбито, калитка настежь. Во дворе нет ни дров, ни саней, ни дровен.
Двери в погреб тоже отворены, в погребе точно Мамай воевал: горшки, корчаги перебиты, откуда-то кирпичи принесены. В сенях хоть шаром покати. Дверь в избу отворена, и половинка держится на одном нижнем шалнере; стол опрокинут посреди избы; в избе стужа.
– Что за оказия! – удивлялась Прасковья Игнатьевна.
Взглянула на печь – там сидит парень лет тринадцати и палкой ковыряет дыру в трубе.
– Что ты тут, разбойник, делаешь! – крикнула на парня Прасковья Игнатьевна; парень ей язык показал. Она стала искать, чем бы ей побить парня, да ничего не нашла. Ступила она на приступок печки, парень ударил ее по руке палкой и сказал:
– Куда лезешь, шкура! Дом-от наш!
Парень кое-как ушел, грозясь, что он тятьке и мамке пожалуется на нее. Смела она руками снег со скамеек, поискала топора, чтобы порубить что-нибудь на дрова. Нет.
– Где же мамонька?
Пошла в огород: следы есть, только давнишние. Не в бане ли она? Ототкнула она окошечко, имеющее вид отдушины; в бане все-таки темно, от окошка в полку проходит луч света. Пощупать стены и полок боязно, потому что вдруг старуха может схватить ее и изгрызть. Машинально вышла она за баню, подошла к яме, которую дядя ее прошлое лето копал на завалины к дому – и вскрикнула. Там лежала ее мать вниз головой.
– Мамонька! – крикнула она и, не получав ответа, потащила мать за ноги; но не могла сдвинуть ее.
Не помня себя, она убежала к соседке и сказала, что мать ее упала в яму.
– Где ты была-то?! Ведь муж-то помер, а она по людям шатается.
– А чтоб те язвило, проклятую! – крикнула она и выбежала из избы.
Прасковью Игнатьевну это известие до того поразило, что она не могла устоять и села на лавку, потом зарыдала.
Соседка испугалась за нее, позвала еще соседку.
– Ой! ой! Господи! Мать Пресвятая Богородица! – рыдала Прасковья Игнатьевна.
Кое-как соседки уняли ее рыдания рассуждением, что чему быть, того не миновать: все мы под Богом ходим.
Мало-помалу Прасковья Игнатьевна успокоилась, сказала, что она была все это время у Бездоновой и на другой день после того, как была в лазарете у мужа, выкинула мертвого. Соседки жалели ее, но, как опытные женщины, советовали ей не убиваться; что, пожалуй, она замужеством немного выиграла, потому что вон Семен Покидкин за долги Курносова думает дом у Прасковьи Игнатьевны отнимать.
Прасковья Игнатьевна только плакала. Она ничего не могла теперь придумать хорошего. Сообщила она о смерти матери. Сходили соседки в огород Глумовых, потужили, покачали головами и ушли, не зная, что делать.
– Дяде бы надо сказать, – сказала Прасковья Игнатьевна соседке.
Она не могла идти.
Глумов приехал в санях, старуху вытащили из ямы, принесли в комнату, обмыли, положили на стол.
Через день ее похоронили рядом с Петром Саввичем.
Прасковье Игнатьевне страшно казалось жить в отцовском доме, и она пошла к Глумову и две недели пролежала в горячке.
XV
Жизнь таракановских обывателей текла обычным, медленным ходом. Что было сегодня, то будет завтра, и т. д. Но и заросшее тинистое болото не всегда имеет ровную поверхность, и его волнуют ветры и непогоды. Наши таракановцы имели также свои бури. Невозмутимая их жизнь порою возмущалась разными из ряду выходящими событиями.
Избегая повторений, я постараюсь короче изложить сущность дела.
Читатели уже знают, что заводскими делами заправлял приказчик с подначальными ему должностными людьми, подобно тому, как это и везде водится. Все они были из крепостных. Настоящего приказчика таракановского завода зовут Афиногеном Степанычем Переплетчиковым. Он был сын штейгера, и потому его в детстве на работы не требовали, а ему было дано приличное для сына должностного человека образование. Сначала он обучался в заводской школе и учился очень прилежно, несмотря на то что учителя о науках смыслили столько же, сколько и заводские ребята, служили заводу для того, чтобы скопить денежки на черный день, и мучили ребят хуже другой бурсы; несмотря на самоуправство наставников, которые могли и не приходить иной раз в школу на том основании, что управляющий считал низостью заглянуть туда, маленький Переплетчиков заучил все, что преподавалось по книжкам; мало этого, у него своего разума настолько хватало, что он учителей взял в руки, т. е. придет учитель пьяный, он подговорит ребят кричать, свистеть, и все-таки был
Как образованного человека, его называли мастером, т. е. человеком свободным от работ, что-то вроде чиновника, и назначили казначеем главной конторы. Должность эта состояла в том, что он записывал на приход деньги, получаемые из разных мест на металлы; выписывал в расход суммы по предписаниям; кроме этого, на его обязанности было выдавать рабочим заработную плату по правилам, установленным