Федор Решетников – Глумовы (страница 45)

– Тимошка-то дурачок!.. Ах ты, оказия!

Прасковья Игнатьевна стала торопиться домой, но ее удерживала крестная мать, уверяя, что ей скучно одной, а дочь ее нисколько не посидит с нею, все рыскает. Уважая старуху, Прасковья Игнатьевна посидела еще несколько времени; но речи о женихе Курносове ни та, ни другая не заводили.

Дорогой к дому Прасковья Игнатьевна стала каяться, что она только понапрасну ходила к крестной матери.

Прошел после этого день, прошло два и три дня, – а Курносов нейдет не только к Глумовым, но и в Козье Болото. Много в это время передумала Прасковья Игнатьевна о своем женихе и каждый раз засыпала с той мыслью, что если Курносов изважничался, то она не пойдет за него замуж. Пришел дядя, принес с собой две пары сапог и сказал:

– Ну, племянница, готовься к свадьбе. Курносов кланяться велел.

Прасковья Игнатьевна испугалась: она думала, что он долго жить приказал, т. е. помер. Она побледнела.

– Ей-богу! В город за подарками поехал, потому денег много дали дураку за пьянство, – продолжал дядя серьезно.

– Видел али врешь? – спросила Просковья Игнатьевна, подозревая дядю в обмане.

– Наплевать… Только у нас с ним уговор состряпан.

– Да что ж он?

– Я говорю уговор: наперед моя будет свадьба.

– Да неужели в заболь? Дядя, ты врешь! (Что за наказанье!.. Околеть бы вам всем, – проговорила она про себя.)

– Ей-богу! После Петрова дня моя первая свадьба назначена, уж прошено, перепрошено; опосля твоя. Я это все обделал, нужды нет, что дурак.

VII

На тракту есть дом непременного рабочего Оглоблина; но этот дом хотя и называется домом Оглоблина, только им владеет мастерская вдова, Дарья Викентьевна Огородникова. Замуж она вышла шестнадцати лет. Скоро оказалось, что муж ее был пьяница и забулдыга; она и нанялась на рудник в качестве кухарки для рудничных рабочих, но прожила там не больше года: работать она ничего не умела, кроме печения хлеба. Сначала нищенствовала в заводе; по научению рабочих подавала на мужа несколько просьб заводскому исправнику, но так как эти просьбы были написаны глупо и бестолково и даже одна просьба была написана в рифму каким-то пьяным писарем, то их и не принимали и стали наконец гонять прочь Дарью от исправницкого дома. Наконец по протекции одного рабочего она попала в целовальницы и дело свое исполняла добросовестно три года с половиной, и в то время скопила кое-какой капиталец. Вот тут-то и познакомился с ней Тимофей Петрович.

Так Дарья и осталась в кабаке до смерти мужа, когда она преспокойно вошла в свой дом, в свой потому, что дом принадлежал ее родителям, умершим еще до ее замужества.

С этих пор Тимофей Петрович сделался своим человеком у Дарьи Огородниковой; но сначала на это не обращал никто внимания, потому что он у нее исправлял иногда обязанности кузнеца, так как она завела кузницу и имела двух работников; а потом хотя и узнали многие, но, потолковав немного, решили, что как и Тимошка-дурачок, так и Дарья Огородникова люди отпетые, и их даже и за людей-то считать не стоит.

Как бы то ни было, Дарья Огородникова вела дела свои хорошо. Не повезло у ней на кузнице, она стала печь калачи и эти калачи стала продавать проезжающим ямщикам, мещанам и разным людям. Летом кроме калачей продавала и ягоды и таким образом получала кое-какой барыш. Потом она стала варить брагу и пиво и зазывала секретно ямщиков, и так приучила их к себе, что они постоянно, под предлогом купить калачей, останавливались у ее дома и пили пиво даже до того, что запевали песни. А когда узнали и рабочие, что Огородникова продает пиво, и они стали захаживать к ней, но кабатчикам не сказывали, а если кто и сказывал, то у нее ничего не находили.

Вот эта-то Дарья и есть невеста Тимофея Петровича, которою он удивил теперь весь завод. Только и было разговору, что о дурачке-Тимошке и Дарье Огородниковой.

Стоит, например, кучка на рынке у весов и непременно разговор идет о Глумове.

– Слышали новость?

– Как не слыхать: Тимошка-то! Вот она задача-то!..

– И что это за род такой: чудят да и только.

– Нет, он, надо полагать, не полоумный. Надо ему поздравлины сделать.

И так далее, все в этом роде.

Прасковья Игнатьевна, как узнала об этом, со стыда не знала, куда и деться. Выйдет на улицу, ее дразнят дядей.

– Што, учительша, дядюшка-то твой какую загвоздку нам задал. Задача – ей-богу!

– Да я-то чем виновата! – взъестся Прасковья Игнатьевна.

Между тем Тимофей Петрович свадьбу свою устроил не зря. Он очень был привязан к Дарье Викентьевне. В ней он видел обиженную женщину, с годами пришедшую в нормальное состояние и привязавшуюся к нему, – такому человеку, которому и цены нет. Но он не говорил ей о женитьбе раньше, потому что боялся жениться, да и Дарья Викентьевна ему повода на это не подавала. Привязываясь все больше и больше к Дарье Викентьевне, он находил ее самой лучшей женщиной во всем заводе и, не обращая внимания на заводских баб, всюду преследуемый насмешками, он только у нее и находил ласку и покой. Случалось – Дарья Викентьевна и поколачивала его, но ему милы были эти колотушки, он знал, что его колотит друг, который в тысячу раз милее ему всех других друзей. Также ему очень нравилось то, что Дарья Викентьевна работает и деньги не тратит по-пустому, а бережет для хозяйства; он предложил ей такого рода план: «Когда мы женимся, тогда я заведу свою кузницу, и мы откроем маленькую торговлю мелкими вещами: табак будем продавать, соль, говядину»…

Дарья Викентьевна согласилась вполне с Тимофеем Петровичем…

После Петрова дня в православной церкви первая свадьба была Тимофея Глумова с Дарьей Огородниковой; но кутеж продолжался у молодых только сутки… Глумов, как водится, поселился в доме своей жены и купил у Прасковьи Игнатьевны лошадь за восемь рублей; на эти деньги Прасковья Игнатьевна сшила себе сарафан, купила ботинки и платок на голову.

С замиранием сердца дожидалась Прасковья Игнатьевна дня своей свадьбы, а подруги ее, приглашенные ею и Петром Саввичем ради веселья, еще более пугали ее именно самым обрядом. Петр Саввич был очень весел и мил не только с невестой, но и с гостями, угощал всех сладкой водкой и разными сластями; во все время до свадьбы смешил всех до слез; даже Маланья Степановна, сидевшая постоянно на лежанке, хихикала. Она вела себя смирно и больше рассказывала Марье Савишне, которую Прасковья Игнатьевна пригласила жить пока к себе, рассказывала разный вздор, в котором гостьи не понимали никакого смысла и который Марья Савишна не могла расслышать и, думая, что Маланья Степановна сочувствует ее горю, с своей стороны рассказывала свое горе от тех пор, как она прежде много ела сахару, и заканчивала тем, что теперь принуждена жевать хлеб.

Наступил и день свадьбы – великий день для невесты. Поплакала она, сама не зная о чем, кинулась на шею матери и расстроила мать, которая убежала в огород, откуда ее никак не могли выцарапать за ноги. Народу в церкви было много, потому что женился учитель; тысяцким жениха был казначей главной конторы, а посаженым отцом сам приказчик. Церковь была битком набита народом, несмотря на то, что полицейские служители энергично толкали и гнали народ от церкви, для того чтобы в церкви было свободнее стоять заводской аристократии.

Жених стоял расфранченный; приехала и невеста в кисейном платье, подаренном женихом. Народ острил то над женихом, то над невестой, доказывая, что невеста целою четвертью выше жениха. Наконец началось и венчание с певчими. Народ, стоявший ближе к жениху и невесте, не спускал с них глаз. Но вот женщины ахнули: из рук невесты упало кольцо, стали искать кольцо – не нашли. Для формы казначей дал свое… Повели жениха и невесту венчать, с жениха венец свалился. Невеста была бледна.

– Муж умрет, венец свалился, – гудел народ.

Все-таки свадьба кончилась. Но не весела была молодуха; она теперь каялась в том, что пошла замуж за Петра Саввича. Во всю дорогу муж не мог добиться от нее слова, – она или плакала, или ей представлялись разные ужасы, и причиною этих ужасов был страшный сон.

– Знала бы – не спала б в ту ночь, как мне видеть проклятый сон, – говорила она Петру Саввичу.

И сколько ее ни развеселял муж, но не добился веселости.

В доме Глумовых молодых благословил иконой и хлебом приказчик и по выпивке заздравного стакана сказал:

– Знай я, что в Козьем Болоте есть такая красивая девка, непременно бы женился!

Гости едва умещались в доме. Они большей частью были из писарскаго класса, так что Прасковье Игнатьевне было очень неловко сидеть с ними; к тому же присутствие приказчика стесняло гостей, и они говорили как-то невесело. Но когда уехал приказчик, тогда и пошли гарцевать гости: крики, пляска, песни поднялись такие, что Маланья Степановна, сидевшая до сих пор спокойно на гряде, теперь заползла в яму, находящуюся недалеко от бани, и завыла.

Долго гарцевали гости, многие перепились до того, что не могли тащить ног.

Так и поселился Петр Саввич в доме Глумовых, и от сих пор началась другая жизнь Прасковьи Игнатьевны.

VIII

Через неделю после свадьбы привелось Прасковье Игнатьевне готовить кушанье, а запасу в ее погребе и чуланчике было очень немного: муки фунтов десять, отрубей фунтов пятнадцать – и только. Мяса не было, и Петр Саввич утешал свою жену, что он завтра непременно купит говядины, так как надеется получить с одного приятеля небольшой должок. Корова у них была продана, а лошадь, как уже известно, взял к себе Тимофей Петрович. Выскребла Прасковья Игнатьевна остаток муки, заварила квашню, а ночью половина этой квашни сплыла и разлилась по печи и от печи к полу, так что проснувшаяся хозяйка почти в первый раз увидела свою печь с серыми полосами и прокляла свой сон; но все-таки ее успокоил муж, что на это наплевать, что от этого хлеба немного убудет, только ей придется немного заняться очисткой печи, на которую нельзя взобраться, не испачкавшись. Но это пустяки. А вот, когда ушел ее муженек на рынок, она постаралась поскорее закрыть трубу и столкать в печь четыре каравая теста, устоявшегося в плетеных чашках, употребляемых единственно для устоя ржаного теста. По-видимому, она совсем забыла о том, что муж ушел за мясом, и, стало быть, она рано посадила хлебы, ибо, прибрав все, уселась к столу и стала чинить мужнин халат. Приходит муж, приносит два фунта говядины.