Федор Раззаков – Виктор Тихонов творец «Красной машины». КГБ играет в хоккей (страница 4)

А собрание между тем продолжалось. К трибуне вышел журналист «Советского спорта», которому предстояло осветить этот инцидент в ближайшем номере газеты. Его речь была не менее суровой, чем предыдущие:

– Мне не раз приходилось слышать этакое снисходительное: «Ну что вы – то есть мы, журналисты – придираетесь к Александрову. Он еще мальчишка. Вот малость повзрослеет – и поумнеет. Но что мы видим? Взрослеть Александров действительно взрослеет. Но вот умнеть?! Этот, с позволения сказать, «мальчик» вчера даже не подъехал к лежащему на льду Валентину Гурееву, а в раздевалку шел с этакой ухмылкой на лице. Вальяжной походкой, вразвалочку он шествовал по коридорам Дворца спорта, чему я сам был свидетелем. На нем была роскошная дубленка, на голове модный пробор – все, как полагается. А мне вспомнились первые послевоенные годы: эдакие молодцы в кепках-малокозырочках с челкой, свисающей на низкий лоб, и их наглое: «А ты шо-о?!» Тогда в темных переулках можно было столкнуться со шпаной, желающей покуражиться.

Казалось бы, что эти типы давно ушли в прошлое. И вот на тебе: вчера на ледяной арене, залитой светом прожекторов, перед тысячами зрителей хоккейный шлем вдруг взял и обернулся той самой кепкой-малокозырочкой.

– Что-то вас не в ту степь потянуло, – раздался из президиума, который расположился за спиной выступающего, суровый голос начальника команды. – У нас здесь не бандитское формирование, а спортивная команда Министерства обороны.

– Вот и я о том же, – повернулся на голос начальника выступающий. – Нельзя воинскому коллективу попустительствовать хулиганам, которые позорят его честь. Таких людей надо строго наказывать, чтобы другим было неповадно.

Сказав это, выступающий покинул трибуну и сел на свое место в первом ряду. После этого начальник команды обратился к Александрову:

– Ну, что, Борис, есть тебе что сказать своим товарищам?

Александров поднялся с места и уже готов был начать свою речь, когда начальник команды жестом прервал его не начавшееся выступление и пригласил выйти к трибуне. Хоккеист повиновался. И, глядя в глаза своим товарищам по команде, был краток:

– Спасибо всем за правильные и честные слова по моему адресу. Я осознаю свою вину перед командой и ее руководством, поэтому обещаю сделать нужные выводы.

– А как насчет Гуреева? – раздался за спиной Александрова голос все того же начальника команды.

– После собрания я поеду к нему в больницу и попрошу прощения, – ответил хоккеист.

И, опустив голову, вернулся на свое место. Рассказывать о том, что Гуреев сам вынудил его на эту грубость, несколько раз ударив в ходе игры клюшкой по рукам, Александров не стал – понимал, что это вряд ли кого-то сможет «пронять». Да и неадекватной была месть – за удары по рукам жестокий толчок на борт.

– Ну, что, ребята, поверим Борису? – спросил начальник команды.

С места раздалось: «Поверим».

– Тогда запишем в протоколе собрания строгое предупреждение и дисквалификацию на ближайшие пять игр.

Однако, едва выступавший это произнес, к нему наклонился, сидевший рядом тренер команды Константин Локтев и что-то ему сказал на ухо. После чего начальник команды внес поправку:

– Прошу прощения, не на пять игр, а на три. Думаю, этого наказания Александрову будет вполне достаточно, чтобы осознать всю меру своей вины.

Тонко намазав на хлеб сливочное масло, Виктор Васильевич Тихонов налил в чашку горячего чая из фарфорового чайника. И кусая бутерброд, молча наблюдал за тем, как жена Татьяна гладит ему рубашку на гладильной доске. До приезда служебной «Волги», которая должна была отвезти тренера рижского «Динамо» с его квартиры на улице Вейденбаума на очередную тренировку на базу команды в Кандаву (тихий городок с восьмитысячным населением в 80 километрах от Риги) было еще полчаса, поэтому никто не торопился: Тихонов молча ел бутерброд, а жена гладила, мерно водя утюгом по доске. Поднявшись с постели два часа назад, Тихонов уже успел сделать утреннюю пробежку до Дворца спорта (он находился в десяти минутах от его дома – на улице Кришьяна Барона) и обратно, и даже принять душ. Теперь оставалось еще позавтракать, после чего можно было сказать, что первая половина утра полностью удалась. И в этот самый миг в коридоре зазвенел переливами красивой мелодии дверной звонок.

– Интересно, кто это с утра? – спросила жена, перестав гладить.

– Доглаживай, а я пойду открою, – положив недоеденный бутерброд на тарелку, Тихонов встал из-за стола и отправился в коридор.

Следом за хозяином увязался их карликовый пудель Нерон, который отличался веселым нравом и обожал гостей, в какое бы время суток они не приходили.

Ранним гостем оказался композитор Раймонд Паулс, который жил в одном подъезде с Тихоновыми, только четырьмя этажами выше – на шестом.

– Здравствуй, Василич, – расплываясь в улыбке и переступая порог, поздоровался композитор. – Извини за ранний визит, но иначе не получается – улетаю на гастроли.

– Куда, если не секрет? – поинтересовался Тихонов.

– В Чехословакию, на неделю. Выступаем с моим ансамблем «Модо» в пяти городах. Мы ведь, как и вы, хоккеисты – все время в разъездах. Ты ведь тоже только вчера из поездки вернулся.

Композитор был прав – рижское «Динамо» вернулось из Воскресенска вчера днем.

– Значит, ты видел нашу игру? – поинтересовался Тихонов, зная о том, что Латвийское телевидение вело трансляцию этого матча. – Какое мнение сложилось?

Вопрос был задан не случайно. Композитор следил за успехами рижского «Динамо» и, пользуясь своим соседством с тренером, частенько делился с ним своими впечатлениями, которые позволяли Тихонову увидеть игру своих подопечных глазами стороннего наблюдателя.

– Мне кажется, что последние удаления у вас были несправедливыми, – после короткой паузы произнес Паулс.

– Надо же, и ты у экрана это заметил? – искренне удивился тренер.

– А что тут замечать – все, как говорится, на лицо. Не хочет кто-то, чтобы команда из Прибалтики вошла в тройку призеров. Вот и сдерживают вас. Кстати, кто судил ваш матч?

– Бригада из Москвы. Поэтому я еще до игры предчувствовал, что судьи будут вставлять нам палки в колеса.

– Как хорошо, что ты вспомнил про свои предчувствия, а то я совсем забыл, зачем к вам зашел, – рассмеялся композитор.

И он протянул соседу пластинку, которую все это время держал в руках:

– Мой новый диск так и называется – «Предчувствие». Он только что вышел на нашей рижской «Мелодии». А через две недели, когда мы вернемся с гастролей, мы будем «обкатывать» песни с него на публике – в Большом зале филармонии. Так что милости прошу быть на одном из концертов тебя и всю твою команду.

– Раймонд, спасибо большое, но сколько раз тебе повторять – не мою команду, а нашу. Ты же коренной рижанин, в отличие от меня.

– Прости, Василии, забыл, – засмеялся в ответ Паулс.

– Ты не только это забыл, Раймонд, – подала голос из комнаты жена Тихонова. – Ты забыл поздороваться со мной и пригласить на свой концерт и меня.

– Извини, Татьяна, я думал, что ты уже умчалась на работу, – все так же стоя на пороге, громко произнес Паулс. – Естественно, мое приглашение подразумевает и твое присутствие. И сына своего, Васю, тоже прихватите. Он, кстати, как?

– Хорошо, но он сейчас в отъезде – «Латвияс Берзс» участвует в турнире в Минске, – ответил за жену Тихонов.

– Ну, тогда я пошел, – протягивая ладонь для прощального рукопожатия, произнес композитор.

Вернувшись в комнату, Тихонов взглянул на настенные часы – они показывали, что до приезда служебной машины было еще пятнадцать минут. Он извлек из конверта пластинку и поставил ее на проигрыватель. Но прежде, чем он успел опустить иглу на диск, жена спросила:

– Как он сказал называется пластинка?

– «Предчувствие».

– Красивое название, – жена догладила рубашку и, повесив ее на спинку стула, присела на диван, чтобы насладиться музыкой. Рядом с ней тут же примостился и Нерон.

– Ну что же, посмотрим, что новенького сочинил наш знаменитый сосед, – произнес Тихонов и опустил иглу на диск.

И по квартире разлились чарующие звуки новой композиции Раймонда Паулса, давшей название всей пластинке. Пока звучала песня, Тихонов, присев на диван рядом с супругой и обняв ее за плечи, погрузился в собственные мысли. В эти минуты ему почему-то вспомнилось послевоенное время – 1949 год, когда он, будучи 19-летним молодым человеком, перемахивал через забор в кинотеатр «Форум», который находился рядом с его домом на Малой Колхозной улице, и смотрел итальянский фильм режиссера Марио Коста «Любимые арии» с музыкой Джованни Фуско и восхитительной Джиной Лоллобриджидой в главной роли. Эту музыкальную ленту, где звучал знаменитый шлягер в исполнении певца Тито Гобби «Скажите, девушки», Тихонов смотрел раз двадцать – так она его потрясла. Он в ту пору играл в футбол на стадионе «Буревестник» (на его месте потом построят спорткомплекс «Олимпийский») и о хоккейной карьере не думал. Всеми его помыслами с детства владел футбол.

В футбол в предвоенной Москве мальчишки гоняли до изнеможения. Играли тряпичными мячами, набитыми опилками, мутузили все, что попадалось под ноги, – консервные банки и даже пустые папиросные коробки. Слава Тихонов, по прозвищу Кыра (он тогда сильно картавил) не был исключением из правил. Их дворовая команда частенько противостояла командам из соседних дворов, а главным их соперникам были ребята с 4-й Мещанской. Среди последних особенно выделялся шустрый 8-летний Женька со странной фамилией Гангнус. Ребята называли его «немчурой», хотя сам он уверял всех, что это латышская фамилия. Отец у него был геологом, а деда-математика репрессировали как «врага народа». Спустя два десятка лет, когда Кыра-Тихонов дорастет до помощников знаменитого тренера Аркадия Чернышева, Жека Гангнус, сменив фамилию на Евтушенко, будет греметь на просторах Союза, как знаменитый поэт. Но тогда, за год до войны, никто из них об этом, естественно, даже не догадывался, гоняя тряпичный мяч во дворе на Малой Колхозной, прямо напротив кинотеатра «Форум».