Федор Метлицкий – Стокгольмский синдром (страница 3)

Увидел и узнал то, что мне доступно, что наспех заметил и усвоил из книг и экранов с живыми тенями, такие чудеса и изменения, и много таких сотворенных слов, что невозможно было предвидеть ни одному смертному, зревшему будущее в пределах моей эпохи, закрытой пеленой, за которую не удалось выйти никому, кроме меня.

Здесь устраивают олимпийские игры, триумфы побед в войнах, празднества Диониса: дни смеха, фестивали, «фабрики звезд», аукционы, разные «тусовки» – веселье любви, мирные состязания, приносящие победителям деньги.

В обиход снова вернулись пропавшие слова «товарищ», «друг». Певцы сладко поют о чудесной жизни, состоящей только из любви. Все говорят о любви. «Главное – стремление к добру! Горение в любви». Ценятся песни о любви. Люди-тени, видимые на расстоянии на экранах в специальных ящиках - «телевизорах», возвещают старинное учение о гедонизме.

Неслыханное изобретение, связавшее все дальнее и близкое - «интернет», сразу обнаживший всемирную помойку греховности человеческой внутренности, теперь изнывает от любви, соединяя слушающих в едином порыве веселья и близости.

Увидел воочию готовность воплотить мечту человеческих племен о всеобщем единении, чтобы они, как избранные, стали ходить и шествовать по земле. Пока не узрел новые откровения Единого. И удивился, что благодаря невиданному облегчению, цивилизация расслабляет, не меняя душу, отучает напрягать усилия, чтобы понимать себя и все события. Люди озабоченно смотрят вниз, всюду грозят друг другу, все время идут войны. Если обрушится искусственный мир, то люди, отвыкшие от своих древних умений в природе, сразу вымрут. Или обнажится то звериное, что всегда было в них с древности.

Человеческий род и сейчас не готов творить усилие возвышения духа к Единому, чтобы наступил Золотой век на земле, текущий молоком и медом. Никогда не было такого разгула падших ангелов-демонов на Земле! И ныне, через сорок колен, хожу босой и проповедую, но не могу повлиять так, как влиял на мой род. Люди проходят мимо, правда, не побивают камнями».

Этот манускрипт прочли в узких кругах историков и филологов. Было непонятно: писал как будто ветхозаветный человек, знающий современные события.

Силовые органы нашли в поведении Старика двойное правонарушение: выпад против установленных порядков и явную проповедь любви к врагам. Он стал нежелательным элементом, мог наделать много вреда, зомбируя людей. Поскольку дело было заведено, машина правосудия не могла остановиться, и его объявили в розыск.

2

Под высоким, до неба, берегом Пойма – бездна русской реки. Все, что в душах хранилось бережно, Заключила в объятья свои. Счастье здесь непоколебимо. Утонули беды мои Во всемирном предчувствии – дыме, Серебристом дыме любви.

Старое здание психиатрического Института имени Курбского покоилось на высоком берегу великой реки, в бывшей крепости с толстыми почерневшими стенами, когда-то предохранявшими от набегов. К ней примыкал древний город. На главных воротах мирно висела табличка «Центр психического оздоровления», рядом заржавленные пушки и ядра, - ничто не напоминало о животном страхе при виде колышущегося моря вражеских пик внизу за стенами. Институт создали когда-то по велению царя, в новые времена присвоив имя первого князя-диссидента. Бюст его стоял во дворе.

Вся старая больница, весь мир открыли больным объятия. Откуда-то из высшего центра, а может быть, от самого Бога, исходили распоряжения: на них работали НИИ, профи, энергетика, пищеблоки. Они тонули в этой мощной бессмертной заботе, из которой не хотелось выходить в прежнее однообразие повседневности.

Интерес к человеку со времен Гиппократа и Авиценны здесь работал во всю, не прерываясь за тысячелетия ни на минуту: приборами виртуально заглядывали внутрь головы и тела, там включался голос нутра человеческого – грозно плескалась стихия, и кто-то словно кричал, ритмично исчезая и возникая в волнах. Анализировалась кровь, слушалось биение темного сердца, ребристо-светлые легкие проступали на рентгеновских снимках.

Слабым привозили еду и кормили с ложечки рисовым супчиком. Это была стихия отдачи других - нам. Кто-то улыбался, бормотал заклинания, переживая откровения.

Из телевизора доносился гедонистический гул внешней жизни. Там социальное кипение, с рейтингами, политикой. Больных не касалось это чужое мельтешение.

Меня поместили в палату со старыми кроватями на колесиках, два века вбиравшими стоны страдальцев, где лежали расслабленные, с капельницами и без, привезенные испуганными и жалкими, побывавшими в депрессии.

Это было после встречи со странным стариком. Хотя я считал себя здоровым. Просто устал от борьбы за выживание своей организации, от соболезнующего равнодушия тех, кто мог бы помочь. Лежать здесь было – смерть. Оторвали от давнего дела, без «Главного» там зияющая дыра. Любимое дело рухнет, и не к кому воззвать, отвечать должен один.

В Институте лежат представители всех известных видов отклонений, приобретших болезненные формы: искатели правды – робкие правозащитники, и озлобленные на несовершенство мира, и упертые злопыхатели; ярые краснобаи-державники со звездной болезнью; отловленные родственниками одиночки, рвущиеся в леса или пустыню; пророчествующие о конце света.

У всех была обнаружена депрессия - от апатической до эндогенной, и еще неизвестных науке и изучаемых. С временно или даже навсегда темным сознанием, когда теряется цель, вернее, есть неопределенное мелькание счастья – надежды, и потом все обессмысливается. Их сознание, питаемое отторжением от пугающей среды, «бродило впотьмах».

Молодая доктор с крючками стетоскопа в ушах наклонилась над моим телом, слушая сердце.

– У вас все признаки раздвоения.

Что-то произойдет гибельное, вот сейчас! мои нервы плясали, в бессознательном поиске исцеления. И в то же было время детское доверие к доктору. Белая кожа ее лица, завитки волос близко от лица, нежная грудь, выглядывающая из халата, - что-то материнское, раннее расслабляло меня.

Обычно я был тверд сознанием, до банальной трезвости, но иногда голова кружилась, и приходила мысль о безумии. Вдруг обессиливало сознание бессмысленности всего, и от этого нервы начинали плясать. Мир не дает любить его: слишком огромен и равнодушен. То темное, из чего мы черпаем материал для сознания. Как все, что замкнуто в себе, как и я замкнут – в своей оболочке. Просыпаюсь – и неизменно я, я, и так каждый день, всю жизнь, всегда ношу в себе это «я» – в разных ситуациях: в детстве, молодости – убегающий от одиночества и страшно далекий от народа, потому что не мог осознать мою связь с событиями, реальностью и историей. И после смерти войду в какого-нибудь «я», и тот не сможет вырваться из моей оболочки. Но забываюсь только когда забываю себя. Тогда я жив, потому что живу другими.

Понимал, что это не зависело от окружающей реальности, но что-то совершалось в самом организме.

Справа от меня, под капельницей, пожилой профессор в очках, с сухим лицом, весь в тревоге, порывался звонить: его подобрали в метро, родные еще не знали о беде. Его болезнь не могли определить, но он чувствовал, что узел ее в потере веры людей в то, что было его профессией. В светлые начала народа, выраженные в его книгах о связи математики – фундамента бытия, и искусства (на примерах древнерусских памятников). В слово, которое перестало действовать, скользит вхолостую, не влияет на жизнь. Его известность мешала – все принимали его за гуру.

В новом мире он был чужим.

Слева политолог, крепкий и загорелый в фитнес-клубе красавец с ухоженной прической, заласканный женщинами. Он побывал в депутатах, его знали по политическим статьям и фото в гламурном журнале: держал ладонь на модной книге по мировой экономике. Говорили, что в молодости он выучил наизусть все тома Всемирной энциклопедии.

Он организовал вокруг себя что-то вроде уюта, отгородился двумя тумбочками, на них аккуратно разложил книги, бумагу и карандаши в стакане. На вопросы не отвечал, перелистывая документы и высокомерно взглядывая через бумаги. После разговора в офисе со странным стариком в балахоне с ним что-то произошло, открывал рот, и… говорил то, что думал на самом деле. Так он провалил выборы, занимаясь пиаром одного из сомнительных кандидатов в губернаторы. Крах обратился в манию. Он чувствовал, что если не будет держать себя, то весь разбежится в неконтролируемое безумие.

Напротив - капитан полиции, попавший сюда после встречи со стариком, с той же неподвижной физиономией, но словно сбитый с ног. Он почувствовал, что надо выходить из своего душевного тупика, и неожиданно для себя открыл в интернете блог, где изложил план замены сотрудников полиции на «стражей справедливых». Его отправили на обследование, и он оказался здесь. В этом он винил старика.

У окна за шкафом здоровенный мужик с большим животом – завхоз сельского кооператива, принимал заботу, как само собой разумеющееся, настороженно, постоянно жевал бутерброды с толстыми кусками буженины: доставал из тумбочки, - ему регулярно приносили еду такие же здоровенные родичи. В столовую он ходил раньше нас, не хотел связываться с нами.