Федор Метлицкий – Федор Метлицкий. Остров гуннов (страница 5)

Представители элиты с удивлением уставились на "пришельца". Я, в неловкости из-за простого халата и коротких штанов, подаренных монахами, разглядывал диковинную креативную часть населения с опасением Марко Поло, заброшенного в монгольско-китайское ханство Хубилая.

С балконов грянули, свешиваясь вниз, длинные трубы музыкантов. Прислуга, выстраиваясь в очередь с чашами над головами, юрко разносила еду на стол.

Подавали оковалки мяса и рыбу, зажаренную в горячем песке, вино (его пьют богатые), мед, а также специи – символ статуса заведения. Я попробовал рыбу – свежайшую, какую, вспомнил, ел на сейнере, только что выловленную и пожаренную на жаровне.

Чисто выбритый красавец в модном халате с декоративным «звериным» орнаментом - когтистыми лапами, клювами и зловещими оскалами, с золотой шейной гривной и браслетом на руке, вкусил вина в бокале чувственно шевелящимися губами, и спросил меня:

- Какое блюдо вам нравится?

Они разговаривают в основном по-русски, низшие слои пользуются русским и смесью языков, оставшихся от древних гуннов.

- Жареная картошка, - бухнул я. Тот воззрился в недоумении.

- Адский плод?

Сидящие за столом насторожились. Я ощутил какое-то отчуждение. Ах, да, они еще не знают картофеля, завезенного от гиксосов, посчитали его чем-то скверным, поев верхних шариков-плодов.

- Наша пища в основном такая же, - поспешно добавил я. - Только больше уклон на технологию сохранения скоропортящихся продуктов, в вакуумной упаковке.

Это их не особенно интересовало. Им было трудно вообразить что-либо иное, чем вековые обычаи соления, хранения в холодных подвалах и закупоренных глиняных кувшинах.

- Расскажешь о ваших рецептах?

- Если вспомню.

Красавец любил изобретать новые кулинарные рецепты, даже создал свою марку вина. У нас заподозрили бы в нем либерала, выглядящего бессмертно успешным, как будто в него внедрили чипы нанотехнологий.

Наконец, он нарушил нашу идиллию:

- Вот ты утверждаешь, что мы сидим в пещере, не догадываясь, что можно выйти на волю. Что это такое? Я доволен своим положением, и в тревоге, как бы нас не сожрали гиксосы, и я прав. Думать о том, что не нужно человеку? Мы никогда не вырвемся из пределов человеческого кругозора.

Я тоже был в тревоге за себя.

- Как раз кругозор вашего Острова меня удивляет.

- Да, наш кругозор уходит до представимого мира - горизонта бесконечного океана вокруг нас. Как у древних греков, которые жили на своих островах в круге бессмертия. Наверно, все относительно, есть другие представления. Может, поведаешь?

Оказывается, здесь не считают философию никчемной. Видимо в разных ответвлениях живого в космосе идут какие-то одинаковые, хотя и не равномерные, процессы.

- Постмодернистский релятивизм? - неожиданно вспомнил я термин (видимо, так же набит информацией, как он). – Как это он забрел к вам?

- Пост… что, что? – не понял красавец.

- Когда философы поняли, что не знают, где истина, и это незнание стало нормой.

Сидящий рядом с ним бизнесмен (здесь их называют «купец») - крепыш со щетиной на круглом лице и бегающими глазами, удивился.

- Е, че, имеете норму - стоять раком?

Я напрягся.

- Имею в виду слепоту разума, не умеющего выскочить из предрассудков.

У меня странная память – вырывает из небытия куски общего смысла идей и событий, но не помнит подробностей моей жизни. Я забылся и стал рассказывать, что вспомнил, о разнообразии идей в моем мире, постмодернизме, допускающем бесконечное число истин, и о нанофилософии, объясняющей нанонауку –манипуляции материалами на атомном или молекулярном уровне и создание искусственной материи. Конструируется новый человек с помощью чипов и нейроудлинителей, встроенных в мозг и тело, он делается добрым, наделяется сверхвозможностями. Наши люди - из других уровней жизни, их души дружески светят из нездешних корней. Человечество достигает подлинного нано-Эдема.

- Что такое чипы? – удивился «либерал».

- Протезы в мозгу и теле, повышающие эффективность человека.

- Это как искусственная челюсть? – потрогал он свои гниловатые зубы. – Не противно постоянно ощущать в себе посторонние предметы?

Бизнесмен-купец перестал обсасывать рыбий хребет.

- И создаете оружие за убийство?

- Да, есть нано-оружие.

«Либерал» скептически улыбнулся.

- Так и вы недалеко от нас ушли!

- Но оно захоронено. Разве ваши мечи не зарыты?

Я сам сомневался, чем это может у нас кончиться. Облегчит ли конструирование человека его жизнь или убьет его личность?

Мои откровения были неслыханными. Не демон ли пришелец, обладающий сверхъестественной силой? Это был испуг глубоких провинциалов. Дамы отодвинулись, пряча за спиной свои расшитые жемчугом сумочки.

Я опомнился и замолчал, чтобы не завернуть им мозги в ненужную для меня сторону.

Купец, с бегающими глазами, юркий и нервный, с неуверенным убеждением возвысил голос:

- Няма друга альтернатива. Есть свобода, неравенство, господство сильных – и несвобода, равенство, выживание наислабых. Хрематология предпочитает сильных. Так нас научил великий философ Макавелий, поборник идеологии хуните.

Замшелые мысли выдавались как открытые впервые, но я уважал их относительную новизну. Он не знал, что опоздал на столетия. Когда-то у нас так рассуждала школа социал-дарвинизма, основанная на принципах естественного отбора и борьбы за существование.

- Правильно, - благодушно сказал «либерал», попивая вино. – Но хищная натура гунна должна быть ограничена общественным договором.

Безоблачное детство красавца и учеба в бурсе для избранных, удачливая карьера способствовали возникновению вольных мыслей о демократии, которая только еще вызревала. Здесь еще не знали, что демократия лучшее из зол, но уже есть идеи получше.

Щетинистый купец неуклюже повернулся к нему.

- Знаем, ти пятая колонна, пособник хиксосов с их идеи за договор.

Савел, поедая мясо, оживился.

- Сейчас будет схватка скифских акынов! Ату его!

Разгоряченные «либерал» и купец едва взглянули на него.

- Может быть, я шпионин гиксосов, - скривил в усмешке влажные губы «либерал». - А ты не соблюдаешь общественные правила.

Савел рассказывал мне, что купец для строительства ребристой высотки – доходного дома собирал взносы дольщиков. Строительство почему-то затормозилось, и смутно вырисовывался риск потери вкладов. Было ли это аферой, или он действительно хотел добиться результата, в этом уже разбиралось следствие.

Купец, жестикулируя перед самым лицом отодвигающегося «либерала» и задевая его руки и грудь, доказывал господствующую здесь теорию, напоминающую евразийскую: народы должны управляться могучей и всеобъемлющей идеей, а не анемичными учреждениями. С помощью идей, а не громоздких и неповоротливых бюрократических механизмов или трудно контролируемых массовых движений. Только радикальное обновление народной самобытной гуннской души, под водительством вождя, шаньюя!

Я добро засмеялся.

- У нас, напротив, - главная ценность - человек, а не идеологии.

И обвел взглядом всех присутствующих.

- То есть, вы и есть вечно цветущее древо жизни, источник идей. Вам бы только пробежать несколько столетий за короткое время.

«Человекам» это понравилось.

Щетинистый купец почему-то обозлился, бросив на меня острый настороженный взгляд:

- В купечестве няма человеческой ценности. И приятельства дружбы няма. Боже опази! Тогда не може править дело. То е совсем различно.

Зря строил пирамиду аргументов, впав в обычную иллюзию доказывания своей истины другому, который не способен услышать.

- Близость между людьми заложена в их природе, - пытался я улыбаться дружески. - Как и любовь. Аттила убил брата. Жалел ли он его? Думаю, да. Была же между ними дружба. Только пересилила алчность и власть. Это и есть преграда между людьми.

Худенький ученый-книжник с венчиком волосков на лысине, "Летописец", как здесь его называют, беззащитно оглядываясь, поддержал меня.

- Хун – звучит гордо! Тое по природе добр. От древни времена това е желание найти светлую земю Эдема. Сейчас родится новый дух просвещения и открытий.

Мне стало интересно. Присутствовал при рождении идеи гуманизма, чего-то вроде эпохи Ренессанса. Меня привлекали не упертые, застывшие внутри своих убеждений, а только те, кто не знает, где правда. Незнание правды понуждает к прорыву куда-то за пределы местечковой антропоцентричности, не могущей удовлетворить.