Федор Чешко – Урман (страница 36)
Замешанное на крови старого ведуна снадобье оказалось поистине ведовским.
Следующим вечером, еще до того, как сторожа принялась затворять ворота, Мечник вернулся в град. А поутру, когда только-только начинало сереть, челны отплыли, и Кудеслав был на одном из них.
И вот теперь — прозрачный пар над темной водой; сырой и чистый запах реки; песня гребцов, такая же надоедливо бесконечная, как визг уключин и мерный плеск весел…
Как у внучки Истры
Перекаты быстры…
Э-гей! Греби веселей!
Что может быть веселого в бесконечной гребле? Горят ладони… Казалось бы, чему там гореть — мозоль на мозоли, а поди ж ты… И еще этот скрип… Мерещится, будто скрипит не расхлябанная уключина, а одеревеневшая от изнурительного однообразия поясница. Тоскливо так скрипит, безнадежно…
Как у дочки Московы
Берега однаковы…
Э-гей! Греби веселей!
Боги, какая глупость! Кому и когда взбрело в голову, что одинаковость речных берегов — причина для веселья?! Да и не одинаковы они вовсе, Москови-ны берега…
Как у матушки Оки
Крутояры высоки…
Э-гей! Греби веселей!
Как у байки Волглы
Берега вологы…
Э-гей! Греби веселей!
Нет уж, хватит. Пора Кудлаю обратно на свое весло. До самого Торжища, что ли, грести за этого дылду, оказавшегося неспособным к мужской работе?! И так должен бы пащенок земно кланяться Кудеславу Мечнику за то, что сжалился над его убожеством, дал отдохнуть.
Н-да, вот тебе и Кудлай! Гонор — до небес, а выносливости — с жабий хвост. Что ж, на то и первый день пути, чтоб понять, кто чего стоит. Людей-то Кудеслав не сам подбирал да расставлял по челнам. Это Велимир, пока сынка его названого на Белоконевом подворье хворь маяла, соблазнился могучей Кудлаевой шеей. Конечно, шея-то сквозь ворот торчит, она на виду, а что руки, плечи да остальное не сильней, чем у любого другого сопляка, — то нужно утрудиться распознать под одежей… Вот после первой же ночевки и надобно спровадить пащенка на Велимиров челн. Жалко, конечно, Лисовина — намается он с никчемой; а самого никчему жалко… А только прочие-то не виноваты ни в Велимировой ошибке, ни в Кудлаевой никчемности! Ну да ничего. Небось деньков через пять и силенок прибавится, и навык какой-никакой забрезжит, а в град нынешний никчема воротится вовсе сноровистым гребцом… Это ежели повезет воротиться.
И вот именно чтоб повезло воротиться (да не одному Кудлаю, а желательно всем), на Кудеславовом челне такому неумехе не место. Мечников челн особый: ходкий, узкий, вовсе без товара, зато при шести гребцах на нем пятеро бездельников — сам Кудеслав да четыре мужика с луками. Покуда река пряма и широка, как вот нынче, держаться Мечнику меж других челнов посередочке, чтоб в случае чего хоть к головному, хоть к последнему можно было поспеть с равною быстротой (нос и корма одинаково остры, гребцам со скамьи на скамью переметнуться — вот и весь разворот). Но за мыски да излучины речные Кудеславу надлежит заглядывать первым, пропускать всех мимо себя и вновь вырываться вперед… Пойдет река петлять — так немало придется повертеться, чтоб ни на миг ни единый челн из виду не упустить.
Старшим-то над вервеницей (или, как хазарин сказал бы, «над караваном») общинных челнов Яромир поставил Лисовина, однако же в пути во всем первое слово Мечниково: когда и где чалиться на ночь, когда и каким порядком отплывать, к какому берегу держаться ближе… А уж зато на самом Торжище во всем будет первенство Велимира. Только до Торжища нужно суметь добраться. А на сей счет Кудеслав покамест обольщался даже меньше, чем в начале запрошлогоднегс осеннего плаванья, когда мокшу только-только окоротили и еще не было понятно, знает она об этом иль нет. В этот раз на челнах слишком много неопытных юнцов вроде Кудлая. Будто насмешка судьбы или гнев богов: именно теперь…
В ночь перед отплытием Лисовин рассказал своему названому сыну безрадостные новости предыдущего дня.
Яромир вдребезги разругался со старостой кузнечной слободы — вернее, даже не с самим старостой (тот не пожелал самолично явиться на зов общинного старейшины), а с Ковадлом, наперсником и ближним подручным Огнелюба.
Ссоры, подобные этой, случались накануне каждого торга, и причина их всегда бывала одна и та же: Зван выделял в гребцы да для охороны челнов людей из своих слобожан вдвое, а то и втрое меньше числа, требуемого главой рода. Отговорки тоже всегда бывали одинаковы: слобода малочисленна, ремесло непростое, нельзя отнимать столько рук и тем подрывать труд, приносящий роду великую пользу.
Однако прежде раздоры никогда не заходили слишком уж далеко.
А нынче…
Так случилось, что свидетелей нынешней ссоры было немало. Незадолго перед приездом Званова подручного Яромир назвал к себе десятка полтора мужиков для разговора о том, как бы малыми силами да наименьшим трудом отстроить заново или хоть починить изветшавший общинный причал. В разгар споров явился Ковадло, и старейшина попросил остальных посидеть где-нибудь в тенечке, охолонуть да постараться прийти меж собою к единому мнению.
Ближайший тенек оказался под стеною общинной избы. Мужики расселись на крыльце да завалинке и продолжили было беседы о настиле, сваях и прочем, но тут в избе поднялся такой ор, что заботы о причале мгновенно вылетели из голов.
Яромир кричал что-то про стыд, которому бы должно наконец пробудиться хоть близ Родового Огнища; Званов наперсник орал, что не Яромиру бы стыдить слобожан… А потом дверь избы распахнулась, крепко ушибив чью-то спину, и Ковадло выскочил на крыльцо. Пропихиваясь меж не успевшими вскочить со ступенек мужиками, он визжал, будто резаный подсвинок:
— …никого, ни единой души! Хватит с вас, что едва ль не половина товара наша! И ты нас не озляй, а то осенью сами свое на торг повезем, мимо твоей руки да несытой утробы!
Зван действительно не дал на челны ни единого человека — такое случилось впервые. И впервые же слободской нарочитый муж открыто пригрозил отходом кузнецов от общины.
А к вечеру по граду пошел гулять слух о еще одной новости, которая сперва — только сперва! — вызывала не столько тревогу, сколько недоумение.
Новость касалась извергов.
В обычные годы их снаряженные для торга челны поджидали общинную вервеницу, прячась в устье безыменной лесной речушки, что впадала в Истру немного ниже градской поляны. Дожидались, пропускали мимо да норовили пристроиться вслед и как можно ближе: все-таки путь долог, не прост, а держаться кучно куда безопаснее. По той же причине и общинники не задирали извергов, не гнали их от себя — в случае какой-либо беды лишние руки отнюдь не помеха.
Нынче же челны извергов ушли едва ли не за день до общинных — эту весть принесли возвращающиеся в град охотники за пролетною птицей.
Возможно, изверги тоже чуяли, что нынешнее плаванье не может не быть опасным. Но ведь тогда тем более следует плыть всем вместе, как можно большим числом! А они… Что же выходит? Выходит, изверги предполагали, что плаванье будет опасным именно для общинных челнов и потому следует держаться от них подальше? Возможно, именно это они и предполагали. Или не предполагали, а знали.
Одним словом, причин для беспокойства оказалось более чем достаточно — прямо хоть вовсе на торг этой весной не плавай. Однако же пропускать торг нельзя. Этак можно не только без покупного товара остаться, но и собственный изрядно порастерять. Меха — богатство капризное, до осени хорошо если половина накопленного долежит (вон, говорят, уже несколько связок потрачены кожеедом, а ведь еще лишь начинает теплеть). Нет, Яромир прав: что бы там ни было, а плыть нужно. Показать свой страх неведомым (неведомым ли?) ворогам куда опаснее, чем смело идти встречь угрозе. К тому же Навьи и духи-охранители вроде бы смилостивились, приняли Яромирову жертву-требу во благополучие пути и благополучное возвращенье родовичей…
А только не веселы, ох, до чего же невеселы были Кудеславовы мысли в первый день пути! Предчувствие беды мало-помалу оборачивалось тоскливым ожиданием неминуемого.
Вернув Кудлая к веслу, Мечник приказал гребцам догнать передовой — Велимиров — челн. Шибче заходили спины и локти; по обе стороны от острого челнового носа вспухли пенные буруны, похожие на длинные седые усы… Сумрачно глядя на них, Кудеслав вроде бы ни с того ни с сего подумал о Белоконе, а через миг припомнил и рассказ Векши о превращении ее названой лесной сестрицы в лягву-квакуху. А ведь похоже, что с мыслью о дарении Мечнику своей купленницы волхв свыкался куда дольше и мучительней, чем сам же пытался внушить другу Кудеславу в памятное утро убиения людоеда. Тогда у хранильника получалось просто: сперва не хотел отдавать, теперь же понял, что судьбу не обманешь, — бери. А на самом-то деле все куда как сложней. Получается, что еще ранней зимою совсем уже решился ее отдать, припугнул даже, чтоб не артачилась; потом передумал; потом вновь передумал… Долгонько же пришлось ему мучиться, метаться меж дружбой и любовью, меж долгом вершить согласно судьбе и надеждой на невозможное… Крепко же причаровала его к себе рыжая ильменка-наузница…
И опять — в который уж раз! — припомнилось Мечнику, каким одряхлевшим да жалким казался волхв, когда брел домой от теплой людоедовой туши. Припугнул хранильник строптивую купленницу лягушачьей лапкой, заставил сделать то, что хотел… Ой, нет! Вовсе иного хотелось тогда премудрому старцу, истерзанному последней и, может быть, самой сильной своей любовью. А ведь припугнул же… Как это он сказал Векше запрошлым днем? «Достало бы тебе смелости, чтоб хоть просто на глаза ему подвернуться?..» Вроде бы чего проще: коли суждено, так пускай все само собою и деется. Нет же, припугнул — и раз, и другой, и третий пугал; прямо-таки силком запинал ее в объятия своего молодого друга. Для чего, ежели все равно суждено?