Федор Абрамов – Братья и сестры. Тетралогия (страница 3)
– Зайду, зайду. Только не сейчас. Корова еще не доена. Полдня в правленье высидела.
– Заседали?
– Ох, наше заседанье, – вздохнула Анфиса. – Весна на поля просится, а у нас глаза бы не глядели. Я не утерпела – сказала. Дак уж Лихачев кричал… А Федор Капитонович, подумай-ко, сват, что надумал? Дальние навины под пары пустить… Я говорю, самое время лес на полях разводить. Где только и совесть у человека…
– Да-а… – неопределенно протянул Степан Андреянович.
Над головой, обдуваемые ветерком, зашелестели веники. Сквозь щель в крыше робко и неуверенно проглянула первая звездочка. Анфиса поднялась с подсанок:
– Забыла, сват… Завтра по сено с бабами не съездишь? Речонка, говорят, сопрела. Куда они без мужика?
Степан Андреянович почесал в затылке:
– Поясница у меня… ладу нет…
– Поясница? – Анфиса обвела глазами темные простенки с белевшими полозьями. – Сани небось для лесопункта день и ночь колотишь…
– Да ведь плачешь, да колотишь. Исть-пить надо.
– А колхоз пропадай?! Бабы и то говорят: нам житья не даешь, а свата укрываешь… Ты хоть бы для сына это…
– Не по-родственному, сватья, – с обидой в голосе проговорил Степан Андреянович.
– А всю работу взвалить на баб – это как, по-родственному?
На улице, ступая по заледенелой дороге, Анфиса одумалась. Она была вконец недовольна собой. И что это на нее сегодня нашло? Со всеми переругалась. И зачем старику-то радость испортила?
Над деревней сгущались синие сумерки. Огня в домах не зажигали – всю зиму сидели без керосина. Только кое-где в проулках вспыхивала лучина, которой освещалась хозяйка, не успевшая управиться с домашними делами засветло. За рекой вставала луна – огромная, багрово-красная, и казалось, отсветы пожарища, далекого и страшного, падают на белые развалины монастыря, на тихие окрестности северной деревни, затерявшейся среди дремучих лесов.
Дома, подоив корову, Анфиса поужинала в потемках и лишь тогда засветила маленькую коптилку.
Под окошками голосисто и жалобно всплеснулась частушка:
На германскую границу Накидаю елочек, Чтоб германские фашисты Не убили дролечек.
Девушки шли стенкой, взявшись за руки, а сзади них врассыпную, как телята при стаде, бежали нынешние ухажеры.
«Бедные девки, – подумала Анфиса, задергивая занавеску, – и погулять-то вам не с кем».
Потом она снова села за стол и стала читать длинный-предлинный вопросник, который ей еще утром вручили в правлении. Неслыханные порядки заводил Лихачев. Каждую неделю бригадиры должны подавать письменную сводку.
Вывозка навоза, ремонт сельскохозяйственных машин и орудий (сеялки, плуги, бороны), процент всхожести семян. Наличие рабочей силы (мужчин, женщин, подростков)…
Да что он, рехнулся? По неделям растут люди, что ли? Но делать нечего – пиши, коли приказано.
Последние слова она дописывала, зевая, борясь со сном. Уже раздеваясь, услышала под окном летучие, хрусткие шаги.
– Можно на огонек?
В темноте у порога как звезды блеснули глаза. Не дожидаясь ответа, Настя подбежала к Анфисе, обхватила ее холодными руками. На Анфису пахнуло весной, летом.
– Уже ты, заморозишь! – Она с притворной строгостью начала отпихивать девушку.
– Заморожу? Ну так вот тебе, вот тебе…
И Настя со смехом стала обнимать Анфису, прижиматься к ее лицу нахолодавшей щекой.
Анфиса, поеживаясь, ворча, высвободилась из объятий, накинула на плечи байковую кофту: ей неловко было стоять перед девушкой полураздетой, хотя та редкий вечер не забегала к своей подруженьке. И все вот так: то «на огонек», то «на минутку отпышаться»…
– Ты что не в клубе? – не без удивления спросила Анфиса, разглядывая девушку. На ней была обычная стеганка, в которой она ходила на работу, серые валенки, обшитые на носках кожей.
– А чего я там не видала? Пыль да копоть от лучины? – Настя присела на стул, сдвинула на затылок белый пушистый платок. – Я знаешь где была? В навинах. Мама за прутьем посылала – нечем опахаться у крыльца. А в навинах… Луна, наст крепкий-крепкий. Я как на крыльях летела… А знаешь что, Фисонька? – вдруг присмиревшим, загадочным голосом зашептала Настя. – Мне опять письмо пришло. Карточку просит…
Вся вспыхнув, она медленно подняла глаза к Анфисе:
– Посылать ли?
Анфиса не могла сдержать улыбки. Ох, Настя, Настя, и выдумала ты себе любовь. Парня в глаза не видала – может, и взглянуть не на что. Да и то сказать: где они, парни-то? Хоть на бумаге, а любовь…
И она живо ответила:
– Пошли, пошли. Почему не послать.
Настя с благодарностью улыбнулась ей.
– Я вот не знаю только, – тем же доверчивым голосом, помолчав, заговорила она, – какую карточку… Я бы хотела, знаешь, ту, где я с косами. Только там я босиком. Может, нехорошо?
– А чего нехорошо? Ноги у тебя не украдены. Пусть полюбуется.
– Ох уж ты, Анфиса Петровна… – Настя стыдливо покачала головой.
Потом она с прежней живостью вскочила на ноги:
– Побегу – завтра рано вставать… А я тебе опять сон растрясла.
– Ладно, высплюсь. А как там в дальних навинах? – спросила Анфиса уже у порога. – Много навозил Клевакин навоза?
– Федор-то Капитонович? – беззаботно улыбнулась Настя. – Что ты, Анфиса Петровна! Где кучка, где две. А у Поликарпа и того нет – голым-голо…
– Да не может быть! – Анфиса схватила девушку за руки.
– Нет, вру я, – обиделась Настя. – Сходи посмотри сама.
Анфиса выпустила Настины руки:
– Ну тогда без хлеба останемся… Поликарпова бригада завсегда выручала.
Настя широко раскрытыми глазами, не дыша, смотрела на Анфису. Она поняла все. В дальних навинах без навоза и сорняк не родится. Где же у нее-то глаза были? Еще комсорг… Ведь должна бы знать: Поликарп всю зиму болеет. Тот, колхозный радетель, за него и бригадой правит.
Она быстро забегала по комнате. На столе вздрогнул и замигал светлячок керосинки.
– Вот что, – сказала Настя решительно, – я Лихачева искать пойду.
Анфиса безнадежно махнула рукой:
– Как же, найдешь теперь нашего Харитона.
– Ну дак я всех на ноги подыму. Палку возьму да под каждым окошком стучать буду.
– Не выдумывай. Женки весь день с сеном маялись – из-за Синельги вброд доставали…
Настя с отчаянием всплеснула руками:
– Да ведь, может, завтра ручьи побегут. Ты что, Анфиса Петровна, не понимаешь?
Анфиса нахмурила брови:
– Разве ребят да девок кликнуть – давеча в клуб прошли.
– А ведь и вправду!
Настя схватила с вешалки Анфисину фуфайку, плат.
– Пойдем, Анфисонька, тебя лучше послушают.
Мишка Пряслин, взбежав на крылечко своего дома, осторожно открыл ворота, ощупью – пересчитывая шаткие половицы в сенцах – добрался до дверей. В избе темно, пахнет сосновой лучиной с печи, нагретым тряпьем. От передней лавки – посапывание спящих ребятишек.
– Явился, полуночник. Уроки опять не выучил.