Федерика Де Паолис – Несовершенные (страница 2)
Гвидо бросил на нее заговорщический взгляд, одновременно протягивая бокал эффектной брюнетке. Скорее всего, намеренно, желая приободрить и успокоить, в чем она, в общем-то, как раз нуждалась. Анна ответила привычной улыбкой – но без привычной благодарности. Нет, сейчас забота мужа только угнетала, потому что утренние события представлялись ей катастрофой вселенского масштаба. Она словно ощутила, как бьется сердце Гвидо: идеально ровный ритм, по метроному. Отметила его неискреннюю улыбку – шаблонную, проверенную. Узнала эту стандартно приподнятую правую бровь, этот сверхобольстительный взгляд. И почувствовала какую-то странную, непривычную нежность к нему, будто к ребенку.
Когда она перестала любить его? И почему? Влечение сменилось привычкой, любопытство – равнодушием, она больше не слушала его, а просто регистрировала сказанное. Бывает так, что любовь постепенно угасает, и процесс сей, увы, необратим. Но Анна об этом не знала – и не понимала, почему вдруг оказалась в постели с другим.
Чтобы не смотреть на мужа, она подсела к Джильоле Капотонди – старушке за восемьдесят, которая больше тридцати лет проработала в администрации и считалась другом семьи. Аттилио неоднократно оперировал ее, делал подтяжки и липосакции.
– Как детишки? – спросила одетая в лисью шубку медового цвета Джильола.
– Хорошо, спасибо, – промямлила Анна, и в желудок словно вонзилась игла.
Мысль о детях мучила ее больше всего. Когда днем она вернулась домой переодеться, то сразу побежала в душ – а не бросилась к ним, как всегда. Воровато проскользнула в свою спальню. Такого еще ни разу не было. Казалось, вода смоет ее грех, нейтрализует этот влажный, непристойный запах, вернет ее к реальной жизни. Но в уме завертелись образы, мысли – и некоторые подробности невозможно было выкинуть из головы. Мелькнувшая лодыжка; подмышки, похожие на колючие бутоны; напряженный пресс. Она оглядела себя обнаженную в зеркале ванной, пытаясь оценить свое тело глазами Хавьера. Втянула живот: нужно похудеть, причем срочно, – две беременности не прошли бесследно. Но Хавьер зарывался в ее живот лицом, щекотал языком пупок, сжимал мягкие бедра.
Одеваясь, она ощутила дикое возбуждение. От постоянной прокрутки подробностей их торопливое совокупление раздулось до гигантских масштабов, и даже движения замедлились, стали преувеличенными. Анна схватилась за промежность, запирая охватившее ее желание. Заталкивая его обратно. И потом пошла к детям. Наталия сидела в манеже, Габриеле возводил башню из деревянных кубиков. Филиппинка Кора вытирала пыль с этажерки. Анна, стоя на пороге, поздоровалась. С тех пор как родились дети, она все время чувствовала себя какой-то виноватой, опоздавшей, неуместной. И не понимала почему. Сначала – единственная дочь, потом – молодая жена. Всю жизнь она заботилась лишь о себе, и на Гвидо до рождения детей тоже не тратилась ни морально, ни физически. Счастливое было время: она всегда чувствовала себя на своем месте. Жизнь соответствовала ее желаниям – простым, земным, без особых претензий. А с появлением детей она вдруг словно бы стала делать все не так. Очевидно, ответственность за двух малышей оказалась для нее чрезмерной. Каждую секунду, посвященную себе лично, она прямо-таки отрывала от детей, ощущая себя неправой или даже преступной. Завтрак, душ, разговор с подругой по телефону – все совершалось с молниеносной быстротой. Возвращаясь домой, она неслась обнять детей прямо в пальто и с сумкой на плече, подхватывала Наталию, зарывалась носом в тонкий и мягкий, благоухающий карамелью пушок на ее голове, а с Габриеле здоровалась по-эскимосски – терлась носом о его носик не менее пяти раз. Присутствие детей приглушало тревогу, ими же и порождаемую. Парадокс – однако она жила в его плену.
В тот день, впрочем, одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к детям, была невыносима. Словно невидимая линия отгородила вход в комнату, такую чистую и незапятнанную. К горлу подкатил комок, пережимая дыхание. Казалось, именно их она предала в первую очередь. Именно детей, которые даже не протестовали, когда она ушла, а взамен получили лишь страдание.
Вопрос Джильолы так глубоко унес ее в свои мысли, что вынырнула она где-то на середине ее рассказа:
– Я предлагала шардоне, но твой отец всегда все хочет сделать с размахом.
Подошел Гвидо:
– Анна, ты пришла! Здорово мы тут все устроили?
С ним была молодая блондинка, державшаяся на шаг позади. Тонкая, элегантная, с гривой кудрей, в туфлях на шпильках.
– Волшебно! – вставила Джильола. – Будто май на дворе.
– Я подумал, на улице лучше будет. Твой отец одобрил.
– Потрясающе, – выдавила Анна.
Блондинка шагнула вперед, и Гвидо представил ее:
– Анна, это Мария Соле Мели, наш новый бизнес-ассистент.
– Добрый вечер, синьора.
– Очень приятно, – отозвалась Анна.
Она протянула руку, и та, опустив глаза, решительно ее пожала и скользнула обратно за спину Гвидо, а он уже повернулся поприветствовать архитектора Казати, с которым мечтал отреставрировать Сант-Орсолу.
С тех пор как Аттилио перестал оперировать, Гвидо вечно отсутствовал. И не только физически. Домой возвращался без сил и падал – на диван, в кресло или сразу в постель. Выходные проводил, уткнувшись в телефон: сообщения сыпались гроздьями. Он похудел, стал более энергичным, самоуверенным. Авторитарным.
В голове вдруг совершенно неконтролируемо, как урчание в кишечнике, возникла сценка из утреннего свидания: Хавьер своими сильными, узловатыми пальцами схватил ее за ягодицы:
– Простите, я отлучусь в дамскую комнату, – пробормотала она.
Закрывшись в туалете, Анна расстегнула верхние пуговицы на блузке. Она дышала с усилием. Эйфория у нее всегда опасно балансировала на грани, угрожая неприятными симптомами, и сердцебиение никак не успокаивалось. Свет в кабинке автоматически погас. Нужно было встать, чтобы активировать сенсор, но она осталась сидеть в темноте и пыталась снизить напряжение глубокими вдохами.
Выходя из кабинки, она наткнулась на Марию Соле.
– Господи!
– Простите, я вас напугала?
– Нет, я просто не ожидала… не слышала… – объясняла Анна, страшась выдать свое волнение.
– У вас все в порядке?
Анна кивнула. На Марии Соле был жемчужно-серый костюм в стиле восьмидесятых. Ее худоба ошеломляла. Запястья тонюсенькие, золотые браслеты вот-вот соскользнут. Изначально она показалась Анне куда более привлекательной: прекрасная фигура, копна непослушных кудрей приятного теплого оттенка. Теперь она производила какое-то странное впечатление. Эта худоба, эти печальные глаза. Было в ее лице что-то знакомое. Они уже встречались раньше?
– Вы давно тут работаете? – спросила Анна, плеснув холодной водой на лоб.
– Довольно давно, да.
– И как вам, все устраивает?
– Да, все прекрасно, спасибо.
Мария Соле открыла сумочку, достала блеск для губ. В ее движениях было что-то напускное, демонстративное. Собрав волосы на затылке, она сколола их украшенной жемчужиной и лучиками бриллиантов шпилькой, которая тут же утонула в этой копне. На ее шее спереди Анна заметила тонкий шрам и все пыталась вспомнить, где они могли пересечься. В клинику она не заглядывала с лета, а Мария Соле, очевидно, не водила знакомства ни с кем из ее окружения, так как была лет на десять моложе.
– Простите, мы уже встречались?
– Конечно, нет. То есть, я бы вас запомнила. – Мария Соле тряхнула головой, и кудри легли на спину. Взгляд был уже не печальный, а немного испуганный.
Анна поправила челку, глядя в зеркало. Кажется, ее карие глаза сегодня особенно сияют, и причина ей известна. Это все секс – закатился в грудную клетку стробоскопическим шаром и теперь освещает ее изнутри. Она провела пальцами по губам, застегнула раскрывшийся замочек на золотом колечке в ухе. Распахнула входную дверь, и Мария Соле с улыбкой проскользнула вперед. Да, тощая как скелет, – и все же Анна бы многое отдала, чтобы так похудеть. После родов она все время чувствовала голод, нервный голод, порожденный скукой и бесконечной чередой дней-близнецов, заполненных возней с детьми. И еда их тут тоже виновата: Анна полдничала вместе с ними, доедала яблоки, обсасывала кукурузные кочерыжки, выскребала остатки детского питания, а поначалу даже допивала молочные смеси.
Вернувшись в сад, она увидела Гвидо, который развлекал группу женщин – состоятельных, разного возраста, они галдели, хохотали, беспрерывно чокались и были уже навеселе. Пациентки клиники вызывали у нее отвращение. «Женщины-несовершенства», как называл их муж. И в этом прозвище ощущался уничижительный оттенок. Хоть Гвидо и любил свою работу, но в глубине души все-таки немного презирал тех, кто прибегает к помощи хирургов. Аттилио относился к этому по-другому: все женщины несовершенны по определению и все ищут способ исправиться, причем не только в плане внешности – то есть некое беспокойство души побуждает их всегда стремиться к улучшению, и весь женский пол обречен на вечный поиск, на непрерывное движение. При виде отца, осторожно пробиравшегося к их столику, Анна быстро осушила еще бокал, на этот раз – красного. Легкое опьянение отодвинуло все на второй план. Джильола все еще сидела рядом. Молча прихлебывала виски и наблюдала. Аттилио подсел к ним за столик.