– А если есть?
– То могут не очнуться, – мрачно сказал Родион. – Но выбора у нас нет. Заряжаем дротики. Твоя задача – снимать по одному охраннику. Попасть нужно в шею или в запястье. Лучше в шею. Внутри главное тоже стрелять только из пистолета со снотворным. Я понятия не имею, как поведёт себя Киса, но не думаю, что ему важны люди. Так что нужно быть аккуратными.
Онегин кивнул.
– Нужно хорошенько поспать. Выдвигаемся послезавтра вечером. В пятницу у них пересменка, на выходные заступают другие охрана и прислуга.
Родион заварил себе пюре, закурил и принялся листать новостную ленту. Стрелок подошёл и тоже взял сигарету.
– Если всё пойдёт совсем плохо, бери девочку и уходи, – не поднимая глаз от экрана, буднично сказал Раскольников.
– Знаешь, Родион, нет. Слишком много смертей. Если нам суждено вернуться, то вернёмся все вместе.
***
Ипполит Матвеевич сидел у себя в кабинете и просматривал почту, когда в дверь постучали.
– Да, – пригласил Воробьянинов.
Мэл вошла в кабинет. Голова её была опущена. Киса заметил это.
– Ипполит Матвеевич, я много думала и решила поговорить с вами, – ровным тоном сказал девушка.
– Слушаю тебя, Мария. – Киса отвернулся от монитора и посмотрел на Мэл.
– Что вы от меня хотите, чтобы я сделала?
Вместо ответа Воробьянинов встал, подошёл к маленькому холодильнику, стоящему в углу кабинета, достал лёд, бросил в стакан и налил виски. Затем вынул из холодильника тоник и протянул девушке, внимательно наблюдая за её реакцией.
Мэл помедлила, но всё же взяла ледяную банку.
– Садись. – Киса указал на кресло напротив стола.
Девушка неуверенно опустилась на сиденье, вцепившись в жестянку с газировкой. Глаза её не могли сосредоточиться на чём-то одном и скользили с одного предмета на другой. Она неуютно чувствовала себя в этом огромном кабинете, полном книг и бумаг.
– Врать у тебя не получается, – сказал Ипполит Матвеевич спокойно. – Не готова ты на самом деле ни к какому сотрудничеству. Трясёшься, как берёзовый листок. Уверенности нет. Сомневаешься.
Мэл сглотнула. Это было слишком проницательно. Этот человек натурально пугал её. Киса отпил из своего стакана.
– Ты ещё маленькая. А врать – это искусство. Вон, пишут мне: «ничего не бойтесь, Ипполит Матвеевич, эта инициатива никому не навредит». Молодые ещё ребятки. Ничего не смыслят в политике.
– А вы? – спросила Мэл.
Воробьянинов подкрутил кончики усов и зловеще улыбнулся.
Интерлюдия Кисы
Великолепное осеннее утро скатилось с мокрых крыш на улицы Москвы. Город двинулся в будничный свой поход. И только крик, крик человека, бешеный, страстный и дикий, – крик простреленной навылет волчицы метался между домами, мостовыми и деревьями.
Мужчина всё трогал руками гранитную облицовку здания. Холод был совершенно новым для него ощущением. Всё, чего ему хотелось, это сейчас же слиться с этой каменной стеной, врасти в неё и закончить. Закончить всё это.
Крик его метался между людьми, в непроизвольных мычаниях отражался какофонией безумия.
– Я убил его! Я убил его! – кричал мужчина. Эта смерть была единственным его торжеством.
Словно божество, взяли и подняли его на руки люди в белых халатах. А он благословлял чернь, что суетилась в коридорах. Он благословлял стены и мрамор.
Мужчина в маленьких очках, сморщенный, с трясущимися руками, сверлил Ипполита Матвеевича взглядом.
– Ни документов, ни работы, ни каких-либо родственников. Тунеядец. Да ещё и зовёте себя именем книжного героя. Ну-с, болезный. Врать у вас получается плохо.
Ипполиту Матвеевичу было всё равно. Кроме его имени, у него ничего не было. Из жизни, в которой он потерял всё, он попал в жизнь ещё более чудовищную, чем та, что была прежде. Люди, повсюду были люди, которые пугали и раздражали его. Все воспоминания – обрывочны. Смех. Равнодушие. Перешёптывания за спиной. И так по кругу. Затем – люди, приехавшие на машине. Не объяснившие, зачем. И вот теперь он был пациентом одной из московских психиатрических больниц.
Кто-то из санитаров говорил, дескать, мужчина похож на какого-то политического преступника. Воробьянинов не сопротивлялся. Ему было всё равно.
*
Большинство пациентов казались ему вполне вменяемыми людьми. Кто-то не вышел происхождением, кто-то слишком много знал, кто-то был здесь, потому что соседу захотелось себе лишний квадратный метр жилплощади. Страна, в которой жил Воробьянинов, превратилась в чудовище, поглотившее всех своих врагов, а затем принявшееся пожирать последователей. Казалось, война и потрясения должны были объединить столь разрозненный народ, но люди всегда жили по принципу «каждый сам за себя». И за себя, и ради себя старались спихнуть в горнило тех, кто казался им угрозой.
На одной из прогулок Киса заметил одиноко сидящего возле скамейки бородатого человека. У него были усталые глаза, лысая голова и небрежная поросль на лице. Но больше всего выделялись его ноги, точнее культи, ниже колена они отсутствовали, а незнакомец передвигался с помощью подобия ботинок, состоящих из кучи замотанных тряпок. Повинуясь странному порыву, Воробьянинов сел рядом не на лавочку, а на землю.
– Ушаков, – представился инвалид.
– Воробьянинов, – сказал в ответ Киса.
– Политический?
– Наверное.
В этом, возможно, таилась какая-то искренность, потому что Ушаков постепенно начал делиться своей историей. Не за одну встречу, за несколько. Рассказывал он про войну, про ранение. Про то, как был отправлен домой, а затем жена отказалась от такого «супруга». Отправила его в «санаторий». Но там никто не занимался «обрубками» да «самоварами», а старались как можно быстрее списать таких вот людей, спивающихся, мозолящих глаза, в утиль. Сам Ушаков был не из робкого десятка, поднял бунт в «санатории» и сбежал. Да только поймали его и отправили доживать уже в эту больницу.
Воробьянинов дивился бесконечной глупости и человеческой жестокости. Он, конечно, мог не поверить искалеченному. Дескать, не могли так обращаться с героями войны. Но, с другой стороны, Киса сам оказался здесь просто потому, что не смог о себе ничего толком сказать да бесцельно, слишком подозрительно скитался по улицам города.
Разговоры с Ушаковым были небольшой отдушиной посреди всего безумия, которое творилось в медучреждении. Понижай голос, когда мимо проходят санитары. Оглядывайся, когда рядом пациенты. Соглашайся, когда говорят врачи. И никогда не поминай партию.
Время от времени Ипполит Матвеевич разговаривал и с другими обитателями лечебницы. Всё это были люди, которые понимали, что находятся в последнем приюте. И больше всего его пугало то, что они все останутся здесь навсегда. Это ощущение витало в воздухе. Словно они находились в чём-то гораздо худшем, чем тюрьма.
Обрывки историй долетали со всех корпусов. Карательная психиатрия делала своё дело. Выживали не буйные, выживали хитрые. Выживали те, кто умел врать. Те, кто закапывал свою ненависть к режиму глубоко внутрь себя и становился допустимым.
*
За пятнадцать лет ненависти скопилось предостаточно. В Ипполите Матвеевиче боролись два человека: один сочувствовал всем людям, которые не были сумасшедшими, просто, как и некогда он сам, оказались неугодными. Другой бесился, глядя на этих бедолаг: почему же они ради себя не захотели жить? Почему же они не решили стать полезными, удобными и черпать из режима свои блага? Если бы у него был выбор… О, если бы он знал о себе хоть что-то!.. Он бы всё изменил.
– Воробей, на выход, – скомандовал санитар.
Киса покорно встал с кровати и побрёл за медработником. В кабинете врача сидела элегантная женщина лет сорока пяти, и на доктора она была совершенно не похожа. Что-то выдавало в ней породу. При виде Воробьянинова она протянула ему руку. Мужчина склонился, чтобы поцеловать её, но тут же одёрнулся и отблагодарил гостью резким рукопожатием.
– Варвара Петровна, – представилась незнакомка и тут же деловито поинтересовалась: – Есть несколько свободных часов?
Воробьянинов кивнул.
– Тогда читайте.
Варвара Петровна протянула мужчине книгу и двинулась в сторону двери.
*
– Какая история… Странная история. М-да. Недостающая история. Это что же получается, я из книги сбежал? – спросил в пространство отец русской демократии.
На улице совсем стемнело. Через несколько часов таинственная дама вернулась к Кисе и лишь вопросительно изогнула бровь.
– Вытащите меня отсюда, – взмолился Воробьянинов. – И вы не найдёте никого вернее меня.
*
Варвара Петровна сидела за столом в своём кабинете. Напротив неё с опущенной головой стоял новый подчинённый.
– Тебе силу давали не для того, чтобы ты простых людей убивал, – строго отчитывала Барыня Кису.
– Санитары – они мерзкие… Врачи там людей мучают… Там люди хорошие были… – оправдываясь, бубнил Воробьянинов.
– Тебе-то какое дело до людей? Ты же не человек, а персонаж, – хмыкнула женщина, которой теперь пришлось разбираться с последствиями погрома в сумасшедшем доме.
– До каких-то есть. Им хочется сделать хорошо. Они мне близки чем-то, знаешь ли. Но далеко не всем людишкам я помогаю: некоторые жизни не заслуживают, – ухмыльнулся, как-то разом приободрившись, Киса.
– Ипполит Матвеевич, я не для того тебя спасала, ты должен…
Воробьянинов выпрямился, подошёл к столу и выложил из кармана россыпь рубинов и жемчужин, вызывая у властной собеседницы неподдельное восхищение.
– Ещё?
– Как ты их нашёл?
– Чувствую их. Долго, видимо, в прошлой жизни за сокровищами гонялся, так что теперь никуда они от меня деться не могут, – зловеще улыбнулся мужчина и подкрутил усы.
– Чего ты хочешь? – взглянула ему в глаза Варвара Петровна.
– Мне плевать на авторов, на ваши стычки. Я хочу создать такую систему, в которой мне никто не будет указ. Я хочу свою прежнюю жизнь. Я хочу свои деньги. Я хочу говорить всё, что хочу. И делать всё, что хочу. И быть кем хочу. А ещё лучше, чтобы люди делали так, как я хочу. Чтобы мне хорошо было.
*
Стены в бане были отделаны мрамором, в некоторых местах вкраплялась позолота. Из комнаты в комнату бегали красивые голые женщины, которые обслуживали важных гостей.
Воробьянинов сидел за столом, обернувшись в полотенце, и пил пиво, отламывая от диковинного заморского лобстера одну из клешней. За этим же столом сидел темноволосый мужчина, который тоже задумчиво пил кружку за кружкой.
– Ипполит, пацаны в сомнениях. Какой-то он карликовый, несуразный. Себе на уме. Журналюги под него копать могут начать.
– Зато молодой. Молодых давно не было. Избирательную кампанию на этом построите. Вся эта шваль его как бесплатного сожрёт. Боря надоел уже всем.
– Говорю тебе, он себе на уме, нельзя его.
Ипполит Матвеевич с хрустом отломил ракообразному хвост.
– Мы в него сейчас америкосовское бабло вольём, а он нас кормить по гроб жизни будет. И делать то, что нам надо. А от рук отобьётся, так мы ему молодую замену тут же найдём. Делов-то.
– Какое америкосовское бабло?! Ты видел, что они в Югославии творят?
– У каждого политика дорога из кровавого бабла стелется. Наша задача просто того, кто нам больше полезен будет, на эту дорожку поставить.
