Фаддей Зелинский – Психология древнегреческого мифа (страница 78)

Своим, казалось, бесхитростным рассказом он всех расположил в свою пользу. «Но что значит этот деревянный конь?» – продолжал Приам. «Это посвятительный дар Палладе». – «Это мы уже знаем; но почему он такой огромный?» Синон замялся; но обещание Приама, что он получит троянское гражданство, как будто рассеяло его сомнения. «Для того, – сказал он таинственно, – чтобы вы не могли ввести его в ваш кремль. Вещание о нем таково: что если вы его уничтожите или повредите, то на вас обрушится неумолимый гнев Паллады; если же вы его введете в ваши стены и поставите перед ее храмом в Пергаме, то ваш город станет несокрушимым».

Раздирающий крик с берега прервал дальнейшие расспросы. Лаокоонт с обоими юношами стоял у воздвигнутого для Посидона алтаря. Вдруг со стороны моря показались два огромных змея, с быстротой молнии бросились на жреца и его сыновей и окружили их неразрывными кольцами своих гладких и липких тел. Никакая помощь не была возможна; и вскоре все трое испустили дух. Разумеется, это была кара Посидона за тайный грех Лаокоонта, но так как трояне об этом грехе ничего не знали, то они истолковали его гибель иначе. «Видите? – говорили многие. – Синон прав: кара богини настигла того, который дерзновенно метнул копье в ее дар. Скорее в Пергам, в Пергам!» Соорудили низкий помост на колесах, поставили коня на него и повезли; а так как чудовище не проходило через Скейские ворота, то пришлось разобрать значительную часть стены.

После этого все население отдалось безудержному веселью. Везде гремели пиры, кружили хороводы; вино лилось рекой. Пригласили и Си-нона участвовать в общей попойке. И уже была глубокая ночь, когда пирующие, изрядно охмелевшие, разошлись по своим покоям.

Если бы они обратили внимание на свое море, они бы заметили ряд теней, огибавших Сигейский мыс, – пять, десять, много. Тихо-тихо подплыли призраки кораблей, и столь же тихо стали с них спускаться призраки людей и, выстроившись, направились к сонному городу. Когда настало время, с переднего корабля поднялся столб огня; по этому сигналу Синон, избравший себе ночлегом паперть храма Паллады, подошел к деревянному коню и, надавив пружину в его животе, вышиб плоскую плиту в два локтя длиной и шириной. Через образовавшуюся дыру стали спускаться один за другим – Одиссей, Неоптолем, Эпей, Диомед и ряд других витязей, всего десять. Они отправились к Скейским воротам и тайным нападением осилили полусонную стражу, а затем впустили приблизившуюся к тому времени ахейскую рать. Она была уже в Пергаме, прежде чем кто-либо из троян ее заметил. И лишь тогда, когда огонь был брошен во дворцы, окружающие храм Паллады, и багровое зарево окутало кремль – лишь тогда население поняло, что его родина во власти врага.

Ахейцы разделились. Неоптолема Агамемнон послал во дворец Приама, там у алтаря Зевса пал от его руки престарелый царь, якобы во искупление убийства Ахилла. Необузданный юноша не знал, что он был в нем совершенно неповинен; но Аполлон это знал. Негодующе тряхнув головой, он сказал: «Не доживет до старости, кто старости жить не дает».

Менелай бросился к дому Деифоба, где, как ему было известно, после смерти Париса жила Елена. Здесь произошел жаркий бой; Деифоб под конец пал; пронзенный копьём Менелая, остальные разбежались. Толкнув дверь, спартанский царь вошел в хорому. Елена была одна – ее прислужницы покинули дом. Возбужденный пролитой кровью, он и на нее накинулся с поднятым мячом. Елена не думала ни о защите, ни о бегстве, не думала и о том, чтобы мольбами разжалобить своего оскорбленного мужа: она стояла молча, с опущенной головой и правой рукой расстегивала пряжку, сдерживавшую ее хитон над левым плечом. Пала цветная риза, обнажая белоснежную грудь… для удара кровожадного меча. Менелай остановился, его меч замер в поднятой руке – и тихо опустился. «За мной!» – сказал он неверной жене голосом, в котором суровость была уже смягчена новым невольным чувством. И дочь Немезиды, свершившая участь приютившего ее города, беспрекословно последовала за своим первым мужем.

Кругом уже бушевало пламя, улицы были загромождены трупами. Из открытых дверей то здесь, то там выходили группы победителей. Одни несли на плечах или везли на мулах добычу – золото, серебро, медь, ткани; другие вели пленниц. Среди них Елена узнала многих близко ей знакомых: вот Поликсена, вот – Андромаха с малюткой Астианактом на руках, вот сама царица печали, престарелая Гекуба: движением проклятия встречает она роковую сноху.

Но где Кассандра? Из своей светлицы во дворце Приама она пошла искать убежища в храме Паллады и бросилась к ее ногам: тут же стояла жрица Феано, нарочно открывшая храм, чтобы в нем преследуемые могли найти спасение. Особа Феано была священна для ахейцев: она была женой Антенора, гостеприимно принявшего обоих ахейских послов перед началом войны; но Кассандру защищали только святость места – от тех, кто вообще уважает святыни. Увы, ее преследователь к ним не принадлежал: это был Аянт Локрийский, Оилеев сын. Бросившись за Кассандрой в храм и увидев ее у ног кумира Паллады, он вначале было остановился, но затем страсть взяла свое. Он схватил просительницу за плечо, чтобы силой отторгнуть ее от кумира; началась борьба, и кумир, уступая силе, сам упал к ногам своей просительницы. «Нечестивец!» – крикнула Феано. Но Аянт, опьяненный своим преступлением, ее не слышал; с диким хохотом он увлек свою пленницу из храма.

Вторично корабельная стоянка наполнилась народом; тут были и победители и побежденные. Там, на вое токе, занималась заря; но ее розовые персты бледнели перед багровым сиянием огня, пожиравшего замученную Трою.

Глава VIII. Конец царства сказки 65. Евбейские огни

Троя разрушена, добыча разделена; чего же медлит ахейский флот в водах Геллеспонта? Нельзя пускаться в плавание со скверной нечестия; а таковая тяготеет над войском, если правда то, что говорят про Аянта Оилеева, что он силою отторгнул просительницу от кумира Паллады. Кто это говорит? Кассандра; она при разделе добычи досталась самому военачальнику, Агамемнону, но это неважно; важен самый вопрос, допущено ли нечестие или нет. Утверждает это Кассандра и подтверждает Феано, жрица Паллады, супруга Антенора; она – не пленница, вся семья Антенора получила разрешение свободно покинуть троянское пепелище и искать новых мест. Ее свидетельство – улики огромной важности; Агамемнон снаряжает суд над Аянтом. Что может противопоставить Аянт обвинению Кассандры и свидетельству Феано? По правде – ничего: он будет осужден и побит камнями. Но он этого не хочет, и боги ему нипочем: он дает клятву в своей невинности – лживую, безбожную клятву. Его оправдывают; отныне нечестие нависло над войском.

Теперь ахейцы могли вернуться домой. Не все, однако, двинулись одновременно. Неоптолема Фетида, в предвидении того, что имело наступить, отправилась домой сухим путем; о нем у нас будет речь в дальнейшем. Нестор, ввиду его всегдашнего благоразумия и благочестия, был пощажен: отправившись в путь отдельно от остальных, он счастливо доехал до своего Пилоса и счастливо же закончил там свою долгую жизнь, сохраняя телесную и умственную силу и бодрость до самой смерти. В делах правления и хозяйства ему помогали оба его сына, Писистрат и Фрасимед; его род остался живуч и впредь, и притом не в одном только Пилосе; он стал также родоначальником и афинских царей в эпоху, которая последовала за нашей.

Счастливым было также и плавание Диомеда, которому Паллада и теперь сохранила свою милость, перешедшую к нему от его отца Тидея. В Элладу он прибыл благополучно; мало того, ему удалось то, к чему напрасно стремился его отец – вернуться в Калидон, освободить своего деда Энея от позорного плена, в котором его держали его злые родственники, и упрочить его престол. Но затем неурядицы в его собственной семье заставили его покинуть Элладу и перебраться в южную Италию; с него начинается заселение ее побережья эллинами, имевшее такое огромное значение для судьбы обоих народов в дальнейшем.

Над остальными же разразилась буря вследствие гнева Паллады уже вскоре после оставления ими троянского побережья. Корабли Менелая и Одиссея были ею оторваны от прочего флота; они испытали свои особые приключения, о которых будет рассказано в свое время. Главным предметом божьей кары был, конечно, корабль, везший Аянта Оилеева, насильника и клятвопреступника. Перун по воле оскорбленной богини его разбил; Аянт упал в море, но не утонул; как ни захлестывали его волны, он вплавь достиг ближайшего утеса и выбрался на его вершину. «Спасся! – крикнул он горделиво. – Спасся против воли богов!» Это самомнение его окончательно погубило. Разгневался Посидон; ударом трезубца он разбил надвое скалу, на которой сидел богоненавистный, вторично его поглотило море – и этот раз навсегда. А нечестие, допущенное им в храме Паллады на Пергаме, должен был до позднейших времен искуплять его род. Когда вокруг этого храма возник новый город, Новый Илион, локрийцы должны были исправно посылать туда двух своих дев для храмовой службы Палладе. Лишь через тысячу лет после разрушения Трои эта своеобразная дань была отменена.

Вернемся, однако, к ахейскому флоту. Буря, разбившая корабль Аянта, не унималась и продолжала гнать его по всему Архипелагу, все далее с востока на запад. После двух дней плавания показались берега – никто не знал, что это была Евбея. Берег в бурю, конечно, желанен, но и опасен: нетрудно повредить судно об его утесы. Хорошо, если приветливый свет огней указывает пловцу гавань, куда можно направить свой бег! И действительно, огни показались. Крик радости раздался с измученных кораблей: теперь они спасены, есть где обождать неласковость моря и гнев богов! И кормчие приналегли на правильные весла, чтобы, преодолевая сопротивление ветра и течения, достигнуть вожделенной цели…