Фаддей Зелинский – Иресиона. Аттические сказки (страница 8)
Филохор, слегка шатаясь, подошел к демарху.
– Истинную правду ты поведал! Чем Пандион является для Афин, тем ты для нас. – И, подставив свой пустой кубок, добавил: – Все цари награждают своих верных слуг!
– Поди прочь!
Но у Филохора уже не было сил, чтобы отойти. Он чувствовал огонь в своих внутренностях, чувствовал, что его нужно залить, и не помышлял ни о чем другом.
– Отец мой, спаситель мой, бог мой! Наполни мой кубок! Забери все мое имущество, только налей!
– Все твое имущество, вот так удивил! Что ж у тебя за имущество кроме твоих веревок? Оставь их при себе, а то не на чем будет даже повеситься.
Оба рассмеялись, но большинство уже потеряло способность соображать.
– Всё забирай…
– Да что ж там забирать?
– Жену забирай…
Понимал ли он, что говорил? Скорей всего нет. Ничего для него не существовало, кроме желания любой ценой залить неугасимый жар внутри.
Но демарх еще сохранил рассудок. Он загоготал во все горло.
– Это старуху-то твою? Нет, дорогой мой, оставь ее себе. Это – та же петля. И даром не взял бы. – И вдруг словно осенила его молниеносная мысль: – А знаешь что?.. Уступи мне свою дочурку. Сейчас – и навсегда!..
Стесахор был человеком справедливым и рассудительным. Ифиною любил по-отечески и охотно видел ее в обществе своей дочери Филомелы. Но теперь и его пожирал внутренний огонь. В свете того огня девушка мгновенно предстала перед ним во всей своей красе, такою, какой он видел ее недавно, когда она пела пеан Эригоны, – и этот образ разбудил в нем самую низменную страсть. Да, раньше он этого не понимал – и только теперь понял: он жаждет обладать этой девушкой, должен получить ее любой ценой, получить немедленно. Он взглянул на Филохора своим взглядом разъяренного быка.
– Ну, что? Отдаешь дочку?
Если бы Филохор ответил «нет», тот наверняка убил бы его.
– Ифиною? – пролепетал несчастный, пятясь назад.
На миг очнулись в нем остатки отцовского, гражданского, человеческого достоинства. Но только на миг. Беспомощно переводил он взгляд то на зверскую физиономию демарха, то на мех в его руках, и наконец решительно подставил кубок:
– Согласен. Лей!
– Приведешь ее ко мне сегодня же. Поклянись!
– Клянусь. Наливай!
Демарх наполнил его кубок вином. Филохор жадно поднес его к губам, но в этот момент чья-то ладонь выбила у него кубок из рук. Перед ним стоял Феспид.
– Филохор, ты что – ума лишился? Боги таких клятв не принимают. А тебе, демарх, стыдно пользоваться слабостью человека, потерявшего разум.
– Что? – прорычал тот, ударив кулаком по столу. – Я демарх. Кто смеет мне противоречить?
Но его перекричал Филохор:
– Моя собственность! Что хочу, то и делаю. Я ее породил, не ты! Мне она и принадлежит! Захочу, так даже…
И безумец понес такие непристойности, что Феспид, заткнув уши, направился к выходу. По пути наткнулся на Эврикрата.
– Постарайся выпроводить Икария, – сказал ему. – Он твой шурин. Я же пойду предупрежу свою Ликориду – пусть приведет Ифиною к нам. В случае нужды соберу людей. Не для того избрали мы демарха, чтобы он наших гражданок срамил; хвала богам, не во Фригии живем!
Эврикрат стал пробираться к Икарию. Это оказалось нелегким делом.
Филохор, взбешенный тем, что ему не дали выпить, набросился на хозяина злополучного меха. Он с трудом выговаривал слова, его душила злоба.
– Злодей, разбойник! Смотрите, сколько сов заграбастал!
– Ну, твоих-то тут негусто, – заметил кто-то.
Другие, однако, подержали Филохора:
– Ну и что с того? Все они наши!
– Я о народе беспокоюсь, – подтвердил Филохор. – Я всегда с народом! Злодей. Разбойник! Отдай, что награбил!
Он протянул руку к серебру, но, потеряв равновесие, свалился на глиняный пол и растянулся недвижный как колода.
Все оцепенели: никогда ничего подобного не видели.
– Что с ним? Никак умер?
– Действительно умер.
– Эй, демарх! Филохор умер!
Демарх, который только что допил остатки вина прямо из меха, с трудом поднялся с места.
– Я демарх! – тяжело выдохнул. – Кто против меня?
Он хотел подойти к лежащему Филохору, но ноги отказывались ему служить. Он пошатнулся.
– Что творится, мужи! Знать, и мне умирать пора.
– И нам! И нам! – послышались крики. – Мы все отравлены!
– Отравитель! Отравитель!
Демарх, сильный как бык, вырвал из столешницы мраморную плиту, всю залитую вином; другие вооружились палками. Все бросились на Икария.
Кубок Обиды взял свое.
Эригона сидела на своем обычном месте за прялкой. Все ее мысли были об отце.
«Его там чествуют как вестника божьей милости и божественной Ирины! О Дионис, да будет благословен твой приход! Как теперь расцветет хутор на Эразине!»
Тут ей показалось, что кто-то скребется в дверь снаружи. Она прислушалась: звук повторился, и послышалось жалобное скуление.
Бросилась отворять дверь. Мера! Что это значит?
Понуро поджав уши и хвост, продолжая поскуливать, верная собака подползла к ногам своей хозяйки.
У Эригоны подогнулись колени.
– Мера! Где отец?
Собака указала мордой на выход.
– Что ж, раз надо идти – идем.
Она вышла, оставив дверь открытой. Спустившись к Эразину, пошла вниз по его течению. Шла словно в каком-то забытьи, с опущенной головой. Потом, подняв голову, увидела солнце, окруженное тучами.
– Гелиос, скажи! Мой отец жив?
Тучи еще сильнее сгустились вокруг солнца, а затем и полностью закрыли его.
Тогда она обхватила руками голову и заголосила. Прохожие, пентеликонские угольщики, посмотрели на нее с тревогой: это был протяжный стон. Но постепенно он стал облекаться в слова: