Фаддей Зелинский – Иресиона. Аттические сказки (страница 4)

Через минуту плащ с фалдами и длинная борода пришельца растворились в синей ночи: в свете восходящего месяца перед отцом и дочерью предстал юноша божественной красоты с глубокими темными очами и румянцем на лице. Не успели они опомниться от изумления, как он приложил руку к устам и звонко выкрикнул:

– И-о! И-о!

Все вокруг ожило.

– И-о! И-о! – прозвучало в ответ.

– Эвоэ, Вакх! Вперед, вакханки! Вперед, вакханки! В горы, в горы! Эвоэ!

Замелькали факелы среди вязов на северном склоне, среди маслин на южном, в олеандровых зарослях на Эразине. Зароились дивные фигуры: юноши в козьих шкурах, девушки в оленьих, наброшенных на плечи и стянутых змеиным поясом. Все кружились, плясали под оглушительную музыку, в которой трели флейт сплетались с грохотом бубнов и звоном меди. Все ближе, ближе подступала обезумевшая толпа, песчаный вал был окружен уже ею со всех сторон.

Икарий и Эригона стояли как зачарованные, не понимая, что с ними происходит. Уже не только люди кружились в танце – плясали горы, деревья на горах и звезды на небе; все сплелось в головокружительном хороводе; казалось, по всему свету разливается неудержимой волной этот дивный, неумолкающий оглушительный клич:

– Эвоэ!

Все выше и выше вздымалась волна. И вот среди толпы юношей и девушек появилась повозка, запряженная какими-то невиданными дикими зверями. Сидела на ней госпожа царственного величия и дивной красоты. Повозка направилась прямо к песчаному валу.

– Сюда, сын мой! Ко мне!

Дионис занял место рядом с той, которая его позвала, и милостиво попрощался с Икарием и Эригоной, помахав им рукой. Затем повозка двинулась в сторону Пентеликона, восторженная толпа последовала за ней. Все исчезло как сон, и лишь восклицания: «И-о! Дионис! И-о! Семела! Эвоэ! Эвоэ!» – доносились время от времени с горных лугов, но и они наконец рассеялись в ночной тишине.

Наступила зима, морозная и ясная. Для жителей хутора на Эразине прошла она так же, как и прежние, Однако, когда блеснул над ними свет четвертого полнолуния, Икарий сказал дочери:

– Пора выполнить наказ нашего божественного гостя.

На следующий день, закончив работу, они отправились к песчаному валу и откопали одну из трех бочек; принесли домой, отлили немного в пузатый жбан, добавили три меры воды и наполнили полученной смесью два кубка.

Пообедали как обычно; Икарий взял свой кубок, но не сразу поднес его к губам.

– Дионис велел, прежде чем выпить, спеть пеан. Кто ж нам его споет?

– Я спою, – ответила Эригона.

– Ты? Да разве ты умеешь?

Эригона встала и запела, набожно вознося руки к небу:

Слушай, Зевс! Коль имени этого звук Выбрал себе ты, Так мы тебя и зовем. Тщетно кружит мысль: С кем же сравнить тебя, Кроме тебя самого, чтобы с души своей сбросить Тяжесть праздных дум. Сгинул, исчез Тот, кто могуч был Мощью военных сил; Память о нем угасла с ним… Другой покорил весь мир — Но третий его сразил… Кто Зевса победу сердцем радостным славит, Мудрости клад обрел.

Икарий в немом удивлении слушал слова песни. Дочь неожиданно предстала перед ним в новом свете. «Как же, оказывается, мало я ее знаю!» – мелькнуло у него в голове.

– Кто научил тебя, деточка, этой песне?

– Певец из Элевсина, отец.

– Спой еще раз.

Эригона повторила пеан.

Икарий вслушивался в глубокомысленные слова песни и вполголоса сам себе пояснял:

– Да, да, это правда. Зевс един для всех народов. Мы зовем его Зевсом, другие – иначе, как кто умеет. Да, предвечным богом был Уран, бог безудержного оплодотворения; утратил он свою силу, с тех пор как землю заселили его потомки. Да, вторым богом был Кронос, бог блаженного животного существования, лишенного цели; он уступил место Зевсу, который подарил нам разум, справедливость и закон. Да, деточка, все это правда…

Он окропил землю несколькими каплями и сказал:

– Зевсу Олимпийскому!

Эригона последовала его примеру.

После возлияния оба отпили вина из своих кубков и сразу почувствовали, что это какой-то новый напиток, не похожий ни на один из им известных. В нем была и сладость, и свежесть, и крепость, и аромат ласковой летней ночи – при этом оба испытывали какую-то удивительную расслабленность.

Пригубили еще. Первое удивление прошло, уступив место привыканию. От новых впечатлений мысли возвратились к пеану элевсинского певца. Икарий понимал его по-своему; для его дочери в этом было много нового, раньше она не знала о трех поколениях богов. Внимательно вслушивалась она в слова отца, иногда прерывая его каким-нибудь замечанием или вопросом. Да, это был совсем не такой разговор, как раньше, когда он кратким словом поручал ей нарвать клематиса для коз, после чего снова погружался в свои мрачные думы.

«Как же мало знала я своего отца», – подумала Эригона.

В скором времени Икарий осушил свой кубок до дна. Подвинул его дочери, и та наполнила его второй раз. Снова пролил несколько капель:

– В честь героев и умерших душ! – Потом, обращаясь к Эригоне, добавил: – В память о твоей матери, которую ты, бедная, совсем не знала.

И он пригубил вино.

– А какой она была, моя мать? – спросила Эригона, и ей показалось удивительным, что она впервые в жизни задала этот вопрос.

Икарий отпил еще, потом посмотрел на дочку: глаза ее блестели, кровь румянцем играла на смуглых щеках. Да, и та была такой, когда он впервые увидел ее пляшущей в свите Артемиды среди птелейских девушек. Начал рассказывать, как это было, как она стала его женой, как счастливо они жили – до горестного дня, когда та самая Артемида невидимой своей стрелой погасила свет ее очей. Сколько любви, сколько нежности и ласки таилось в душе этого человека – а она ничего о том не знала!

Опустел и второй кубок. Эригона налила отцу третий.

– В честь Зевса Спасителя! – произнес он, возлияв несколько капель. – «Слушай, Зевс!..» – повторил он задумчиво. – А скажи мне, дочка, много ты знаешь таких песен?

Эригона сразу повеселела.

– Из божественных знаю еще песнь о Палладе: Да славится дочь Громовержца, которую царь Пандион велел исполнять на празднике Панафиней; потом – Деметра, царица непорочных мистерий, услышь меня… Потом еще Артемида, свет ночи… А еще о Дионисе.

– О Дионисе? А кто ж тебя мог ей научить, если он никому еще до сих пор не объявлялся, кроме нас двоих?

– Сама сложила.

Икарий посмотрел на дочку с любовью и восторгом.

– А еще какие знаешь?

– Плясовые: Выйди-выйди, ясно солнышко… Быть бы мне лирой, звучной, узорной… и Где ж вы фиалки, где розы мои?..

– А любовные знаешь? – спросил он с улыбкой.

– Знаю и любовные, – усмехнулась она, – но петь их не буду.

Он заглянул в свой кубок – оставалось лишь несколько глотков. Жаль было заканчивать питье. Казалось, только теперь почувствовал он весь вкус вина. Но приказание бога было непреклонным.