F Bulich – Кровь Ириму (страница 2)
Ей приснился старик.
Он стоял посреди саванны, но вокруг не было ни травы, ни деревьев – только красная потрескавшаяся земля, уходящая во все стороны до самого горизонта. Старик был высокий, очень высокий – или это земля была слишком низкой? Кожа его светилась белым, как кора старого баобаба, давно умершего и высохшего на солнце. Глаза были белые совсем, без зрачков, без радужки – два белых шара, смотрящих сквозь неё, сквозь землю, сквозь всё сразу.
Изо рта у старика росла трава. Сухая, жёлтая, она свешивалась вниз, касалась груди, шевелилась, хотя ветра не было.
– Ты отмечена, – сказал старик. Голос его шёл не изо рта – он шёл из-под земли, из самой глубины, из тех мест, куда уходят корни самых старых деревьев. – Ты отмечена с рождения. Но отметина не для тебя. Она для того, кто придёт.
Ньянга хотела спросить, но язык не слушался. Она стояла и смотрела, как белые глаза старика прожигают в ней дыры.
– Ты узнаешь его по глазам, – продолжал старик. – В них будет гореть огонь, который не гаснет тысячи лет. Он придёт со стороны реки. Он будет искать. И ты ответишь.
– Что я должна ответить? – выдавила Ньянга.
– То, что скажет тебе кровь, – улыбнулся старик. И трава во рту его зашевелилась быстрее, будто внутри неё бегали мелкие зверьки. – А теперь просыпайся. Ты проспала восход.
Ньянга открыла глаза. Солнце и правда уже поднялось, косые лучи лезли в хижину, щекотали лицо. Мать возилась у очага, звенела горшками, ворчала, что дочь спит как сурок, что все приличные девушки уже три раза сбегали к водопою и обратно.
Ньянга села, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в одну точку. Потом встала, умылась, оделась, взяла пустой глиняный кувшин и пошла к реке.
Она не знала, зачем идёт именно туда. Но ноги сами несли её по знакомой тропе. Внутри, под рёбрами, зудело то же чувство, что и во сне – будто кто-то зовёт её по имени, но так тихо, что разобрать нельзя.
«Если я приду и ничего не случится, – подумала Ньянга, сжимая кувшин, – значит, я просто сошла с ума. А если случится…» Она не договорила. Потому что на самом дне души, там, где люди прячут самые потаённые желания, жило другое: «А если случится – я узнаю, кто я такая на самом деле».
Она пришла на берег и села. Поставила кувшин рядом, забыв про воду.
Река текла мимо – красная, тяжёлая, равнодушная. Ньянга смотрела на воду и ждала. Чего – она всё ещё не знала. Но ждать было почему-то легко. Сидеть на тёплой земле, слушать, как плещется вода, как шумят листья, как где-то далеко перекликаются птицы, – в этом было что-то правильное, что-то такое, чему не надо учиться, что просто есть.
Так прошёл первый день.
Солнце поднялось в зенит, опустилось к горизонту, ушло за край земли. На небе высыпали звёзды – сначала робко, по одной, потом сразу сотнями, тысячами, заполнили всё небо до краёв. Ньянга сидела. Ночь была тёплая, звёзды – близкие, вода – тихая.
Наутро мать прибегала, кричала, звала, плакала. Ньянга не обернулась. Мать ушла, проклиная всё на свете, пообещав, что у неё больше нет дочери.
Второй день был труднее. Хотелось есть. Ньянга нащупала под рукой какие-то корешки, выкопала их пальцами, пожевала – горькие, вяжущие, но есть можно. Воды она не пила – река была рядом, но пить из Мутенгвы, не спросившись, не совершив обряда, считалось смертельным грехом. Ньянга терпела.
Третий день принёс голод и жажду, смешанные в одно тягучее чувство, от которого мутилось в голове и двоилось в глазах. Ньянга сидела и смотрела на реку. Иногда ей казалось, что вода зовёт её – тихо, на ухо, шёпотом, похожим на голос матери. Иногда – что в воде мелькают лица, старые, древние, которых она никогда не видела, но почему-то узнавала.
На закате третьего дня силы кончились. Ньянга легла на землю, прижалась щекой к тёплому песку и закрыла глаза.
– Вставай, – сказал голос. Не снаружи – внутри. Голос шёл из самой глубины, из того места, где спят предки, где хранятся ответы на вопросы, которые люди боятся задавать. – Вставай, девочка. Ты ждала достаточно.
Ньянга открыла глаза. Была ночь. Луна висела ровно над рекой, и вода под ней светилась – красная вода под белым светом казалась чёрной, только в самой середине бежала серебряная дорожка.
– Скажи воде слова, – шептал голос. – Скажи ей: «Расступись, вода. Пусть одна половина течет, а другая замрет». И когда перейдешь – скажи: «Сомкнись, вода».
Ньянга встала. Ноги дрожали, в голове шумело, но она встала. Подошла к самой кромке, туда, где вода лизала песок, оставляя тёмную полосу. Подняла руки к небу – сама не зная зачем – и крикнула.
Крикнула так громко, как только могла. Крикнула так, что проснулись птицы в ближайших деревьях, что залаяли шакалы где-то вдалеке, что мать её в деревне зачем-то села на циновке и посмотрела в сторону реки широко открытыми глазами.
– Мутенгва, расступись! Пусть одна половина течет, а другая замрет!
Вода вздрогнула.
Это было похоже на то, как вздрагивает большое животное, когда его трогают в спячке. Река дёрнулась, замерла на миг – и начала расступаться.
Медленно, тяжело, будто нехотя. Сначала появилась маленькая полоска сухого дна у самых ног Ньянги. Потом полоска стала шире. Потом вода встала стеной слева и стеной справа, а между ними открылось дно – красное, илистое, влажно блестящее, с рыбой, которая билась на песке, не понимая, куда делась вода, в которой она только что плавала.
Ньянга шагнула.
Идти по дну реки было странно. Ноги увязали в иле, чавкали, оставляли глубокие следы, которые тут же наполнялись мутной водой. Рыбы бились у ног, щекотали пятки, пытались найти дорогу обратно в свою стихию. В стенах воды слева и справа мелькали тени – Ньянга не смотрела туда. Она смотрела только вперёд, на другой берег, который приближался с каждым шагом.
Она перешла. Не замочив даже щиколоток.
На том берегу Ньянга обернулась. Стены воды всё ещё стояли, ждали. Она подняла руки – снова сама не зная зачем – и крикнула:
– Мутенгва, сомкнись!
Вода с грохотом рухнула обратно. Волна поднялась выше деревьев, ударила в берег, окатила Ньянгу с головы до ног – но та уже не боялась. Река вернулась в свои берега, потекла, как прежде, будто ничего и не случилось.
Ньянга села на песок. Дрожащими руками сняла с шеи бусы – тяжёлые, из раковин каури, доставшиеся от бабушки, а той – от её бабушки, и так до самых первых людей. Положила бусы рядом, наклонилась к воде, зачерпнула горстью, умылась. Вода была тёплая и пахла глиной.
А когда она подняла голову, отряхивая мокрые руки, из-за старого баобаба, что рос на самом берегу, корнями уходя в красную землю, вышел ОН.
Глава 3. Тот, кто был прежде богов
Он вышел из-за баобаба, и даже тень дерева вдруг показалась светлее.
Потому что рядом с ним всё темнело. Не от зла – от размера. От того, что в нём было столько силы, столько древности, столько всего, что не помещалось в одном существе, что пространство вокруг сжималось, уступая ему дорогу, а воздух густел, становясь почти осязаемым.
Ньянга смотрела и не могла отвести взгляд.
Первое, что она увидела – лапы. Они были огромны, каждая размером с две её ладони, поставленные рядом. Подушечки – чёрные, потрескавшиеся, как старая кора, но в трещинах этих угадывалась не слабость, а сила, прошедшая через тысячелетия. Когти – втянутые, но даже сквозь шерсть было видно, какие они там, внутри: загнутые, острые, способные разорвать шкуру буйвола одним движением. Когда Ириму переступил с лапы на лапу, Ньянга увидела, как когти чуть вышли наружу – на одно мгновение, будто проверить, на месте ли, – и снова спрятались.
Шерсть. Её невозможно было описать одним словом. Она не была мягкой или пушистой – она была живой. Каждая шерстинка росла отдельно, дышала, переливалась. На свету они казались золотыми, в тени – чёрными, а если присмотреться – между ними пробегали искры, мелкие, как светлячки, но горящие внутренним огнём.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.