F Bulich – Былина о трёх скоморохах (страница 1)
F Bulich
Былина о трёх скоморохах
В том году, когда одни убивали других за цвет знамени, а другие убивали первых за то, что те убили третьих, по дорогам между губерниями ходила странная компания.
Осень стояла такая, что небу было будто-то тяжело. Три недели лило как из ведра, потом вдруг отпускало, и тогда из лесов выползал туман – белый, плотный, как парное молоко, и такой холодный, что у лошадей скулы сводило. Дороги развезло в кашу. Телеги увязали по ступицу, мужики матерно крестились и вытаскивали друг друга – сегодня ты меня, завтра я тебя, послезавтра, может, никого не останется.
Вот по такой дороге, по самому краю, где еще можно было идти не проваливаясь, и двигалась эта троица.
Дед, мужик и девка – так их называли в деревнях, потому что разглядеть лица было невозможно под слоем дорожной грязи, въевшейся в кожу, и под тем, что они называли "личинами". Личины были сделаны из чего-то похожего на засохший клейстер – мука пополам с золой, замешанная на воде из придорожной лужи. Эта масса застывала на лицах коркой, которая трескалась, когда они смеялись или говорили, и из трещин сочилась влага – то ли пот, то ли слезы, то ли просто осенняя сырость, которую не удержишь.
Дед был высокий и сутулый так, что казалось – он все время кланяется кому-то невидимому. То ли земле, то ли смерти, то ли тому, что уже случилось и еще случится. Руки у него были длинные, узловатые, с пальцами, которые помнили плуг, косу, церковные свечи, краюху хлеба – но уже забыли, как держать всё это правильно. Одна рука, левая, постоянно дрожала мелкой дрожью, и он прятал ее в карман рваного пиджака, сшитого когда-то из хорошего сукна. Пиджак был ему велик – плечи висели где-то ниже настоящих плеч, рукава болтались, и в этом тоже была своя насмешка: барское добро на худой спине, как власть на худой голове.
Мужик – средних лет, плечистый, молчаливый. У него было лицо человека, который однажды проснулся и понял, что не знает, за кого ему молиться. Бог-то один, а люди за него убивают друг друга с обеих сторон, и кровь льется такая красная, что никакого другого цвета уже не различить. Он нес на спине короб – березовый, окованный почерневшей жестью, с ремнем, протертым до дыр. Такой же носили коробейники в прежние времена, когда еще можно было ходить по деревням с товаром, а не со смертью. Короб был тяжелым – это видели все по тому, как ремень врезается в плечо, как мужик переступает, перекладывая тяжесть с ноги на ногу. Но что в нем – никто не знал.
Девка – босая. Это замечали сразу, потому что ноябрь на дворе, слякоть, а она босая и, главное, следов не оставляет. Вернее, оставляет, но неглубокие, будто весит меньше, чем положено. В длинной юбке из мешковины, с платком, надвинутым на самые глаза. Платок был черный, вдовий, с выцветшими цветами по кайме – когда-то красными, а теперь бурыми, как засохшая кровь. Из-под платка выбивалась прядь волос – русых, с сединой. Бабы шептались: с рождения у нее эта прядь или с того самого дня, когда она увидела то, что видела, и с тех пор ни улыбнуться по-настоящему, ни заплакать уже не может.
Они приходили на закате. Никогда не появлялись среди бела дня, когда солнце еще можно принять за правду, и никогда ночью, когда страху и так хватает. Именно на закате, когда небо наливается тяжелым багровым цветом и кажется, что там, наверху, тоже кого-то жгут или режут, и дым оттуда идет, только не видно, потому что он смешался с облаками.
Никто никогда не звал их, но и не гнал – странное время, странные люди, лишний грех на душу брать не хотелось. Останавливались на околице, у крайней избы, и дед стучал в окно костяшками – не кулаком, не ладонью, а именно костяшками, сухими, как осенние сучья. Стук получался такой, будто скелет в гробу шевелится и просится наружу, будто сама смерть пришла не забирать, а просить милостыню, и от этого делалось еще страшнее.
– Хлебушка не найдется? – спрашивал. Голос у него был высокий, скрипучий, с присвистом, будто воздух выходил из проколотой камеры. – Мы не за милостыней. Мы за плату.
– Какая плата? – спрашивали из-за занавески, из-за щеколды, из-за крючка, из-за того страха, который уже поселился в каждой избе и не спрашивал, с какой он стороны.
– Смех, – отвечал дед. – Смех нонче дорого стоит.
Иногда им давали хлеба сразу – сунут в окошко, перекрестят и занавеску задернут, только бы не видеть этих лиц в трещинах, не слышать этого голоса, не думать о том, что смех, оказывается, еще зачем-то нужен. Иногда – пускали во двор, потому что любопытство сильнее страха, потому что в человеке всегда сидит дурак, которому хочется посмотреть на чудо, даже если это чудо принесет беду. Иногда – собиралась вся деревня на выгоне, на том самом месте, где обычно сходки бывали или покойников отпевали, потому что слух о странных людях бежал быстрее их самих, быстрее ветра, быстрее вестей с войны.
Они не были клоунами в том смысле, какой придет потом из Европы. Они не жонглировали, не кувыркались, не корчили рожи ради корчения. Они были тем, чем всегда были на этой земле – скоморохами. Только запрет на скоморохов сняли двести лет назад, при тихой царице Елизавете Петровне, а запрет на правду – никогда. Его и снять нельзя, потому что правда – она как кость в горле: либо проглотишь и подавишься, либо выплюнешь, а третьего не дано.
Дед снимал пиджак. Медленно, с достоинством, как снимают фрак перед концертом в столице. Оставался в грязной рубахе, подпоясанной веревкой. Рубаха была когда-то белой, а теперь серо-бурой, и на груди, там, где сердце, темнело пятно – то ли от пота, то ли от чего похуже, от чего не отстираться никакой водой, никаким временем.
Мужик ставил короб на землю. Ставил осторожно, будто внутри не просто вещи, а нечто живое, что может разбиться, если ударить слишком сильно.
Девка поднимала лицо. И вот тут начиналось самое страшное. Потому что когда она поднимала лицо, платок сползал чуть назад, и становилось видно: глаза у нее не смотрят. То есть они открыты, они даже двигаются, но видно, что видят они не эту деревню, не этих людей, не этот вечер. Они видят что-то другое – то, что было или то, что будет, или то, что есть всегда, просто люди разучились это замечать, потому что привыкли смотреть только на то, что прямо перед носом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.