Эжен Сю – Жертва судебной ошибки (страница 52)

Г-жа Бонакэ от себя приписала следующие строки:

«Умоляю вас, милостивый государь, вполне последовать советам моего мужа. Позвольте еще раз повторить вам уверение в самом горячем уважении к вам и к вашей прелестной жене. Она вполне достойна вашей любви и нашего нежного участия.

До свидания. Я бы вдвойне сожалела о болезни моей родственницы, которая вызвала быстрый отъезд мужа, если бы не верила вполне в ваши добрые намерения. Я не сомневаюсь, что, благодаря им, наше короткое отсутствие не отзовется дурно на вас и на вашем будущем счастье, которому мы способствуем, что делает нас очень счастливыми. Э. Б.».

XXXVIII

Герцогиня Диана де Бопертюи к Анатолю Дюкормье.

«Поистине, мне хочется сказать, как Бомарше: «Кого здесь обманывают?» Никогда венецианская интрига и самое запутанное испанское имбролио не были так богаты приклю-чениями, как события последних дней, мой милый Анатоль. Это настоящая комедия плаща и шпаги! Сюрпризы, неожиданные coups de theatre, непонятные козни — все здесь есть. Сами судите: вот уже три дня я вас не вижу. Позавчера вы появились в отеле всего на несколько часов, как мне сказали, и имели долгий разговор с моим отцом. Вы мне кажетесь центром всевозможных тайн, одна другой страннее. Это, конечно, очень романтично и занимательно для вас, но не для меня. Я не могу отгадать ни одной загадки, и мое любопытство возбуждено до последней степени. Сделайте милость, удовлетворите его до вашего отъезда, так как я случайно узнала, что вы уезжаете. Не преувеличивая своего права знать все, что вас касается, не позволите ли мне просить вас с присущим мне смирением объяснения следующих тайн?

Проследим, если вам угодно, по порядку. Мое спокойствие, ясность расследования докажут, надеюсь, с каким хладнокровием я пишу к вам. Сердце мое бьется так же медленно, правильно, как в тот день, когда г-н де Вопертюи «вел меня к алтарю»; рука моя так же тверда, как рука молоденькой пансионерки, пишущей свой дневник.

Вот объяснение каких тайн мне очень любопытно узнать.

Первая тайна. Три дня тому назад я отправилась на бульвар Bonne-Nouvelle, где мы так часто проводили веселые, счастливые минуты, в полной безопасности, где мы не боялись ни смеяться слишком звонко, ни любить друг друга слишком явно. Вы приняли меня с обычной услужливостью, но, проводив в спальню, просили подождать вас одну минуту без огня. Просьба показалась мне настолько же странной, как минута показалась долгой. Скоро я услыхала звонок у второй входной двери. Потом через десять убийственных минут вы вернулись и убедили меня принести в жертву осторожности вечер, который мы должны были пробыть вместе; наконец, вы провели меня, и все впотьмах, через столовую и переднюю, и закрыли за мной дверь. Я не трусиха, однако ваши слова, непредвиденная развязка нашего вечера возбудили во мне какое-то беспокойство; но я надеялась узнать разгадку на другой день утром и даже раньше. Я считала себя вправе ждать от вас каких-нибудь объяснений, благодаря ключу от маленькой потайной двери; но не имела чести увидать вас в тот вечер.

Вторая тайна. На другой день после неудавшегося вечера ко мне приходит в восемь часов утра моя кузина, маркиза де… — нет, я ошиблась, — г-жа Бонакэ. Она была накануне: хотела поговорить об очень важной вещи и приказала просить меня быть дома на другой день. Я встретилась с г-жой Бонакэ с большим удовольствием. Раньше, чем я узнала вас и полюбила (извините за немного платоническое слово), я смотрела на кузину, как на сумасшедшую, которая позорит наше имя. Разве она не выказала небывалую смелость, выйдя попросту честно за отличного человека, которого любила? Не знаю почему, но теперь я чувствую к ней особенное почтение. Итак, я приняла кузину превосходно. Она мне показалась смущенной, взволнованной, но очень благосклонной ко мне. Она меня знала еще ребенком и всегда выказывала почти материнскую привязанность. Пользуясь этим, а также и разницей в годах, кузина после долгого колебания сказала, что мне грозит большая опасность. Я удивилась.

«Если моя тревога неосновательна, — сказала она, — то вы ничего не поймете из моих слов. Если же, наоборот, я права, трепеща за вас, то, умоляю, воспользуйтесь моими советами. Словом, я имею полное основание думать, что некто, живущий в вашем доме, играет с вами и низко обманывает вас. Он не только неверен вам, если, к несчастью, имеет право изменять вам, но даже хочет сделать вас жертвой адской интриги. Может быть, уж слишком поздно, чтобы избежать этой последней опасности, по во всяком случае порвите сейчас же с этим человеком; если у него есть ваши письма, постарайтесь взять их обратно; наконец, сделайте все, что только возможно, чтобы уничтожить следы ошибки; ее последствия могут быть для вас гибельны».

Я вспомнила ваш странный вчерашний прием, просьбу пожертвовать нашим вечером. Неверности я не придаю особенной важности. На этот счет я разделяю вашу философию, мой милый учитель. Что же касается «адской интриги», жертвой которой я могу стать, то это мне кажется очень заманчивым: ведь дьявольские интриги случаются не каждый день. Это подзадорило мое любопытство, и, зная кузину за честную, хорошую женщину, я чуть было не открылась ей. Но тут я кстати вспомнила ваше правило: «Беречь свою собственную тайну и то трудно. Насколько же труднее беречь чужую?» И я отвечала г-же Бонакэ, душевно поблагодарив ее за участие: «Слава Богу, эти опасения неосновательны, потому что я ничего не понимаю из ваших слов. Тем не менее ваше участие и великодушная привязанность глубоко трогают меня».

Поверила ли кузина? Сомневаюсь, потому что она грустно посмотрела на меня и взволнованно ответила:

«Моя милая Диана, поверьте, я ни на одну минуту не имела мысли добиться вашей откровенности в обмен за услугу, которую хотела вам оказать. Но как бы то ни было, воспользуйтесь советом, если он уместен, и во всяком случае рассчитывайте на меня и на моего мужа».

Из слов кузины, которая через шесть часов уехала из Парижа, следует вот что: о нашей связи подозревают. Это меня не огорчило, а только рассердило. Разве мы действовали не с крайней осторожностью, не с редкой ловкостью? Разве мое презрительное равнодушие к вам не должно было сбить с толку самых проницательных людей? Наконец, несмотря на полную уверенность в преданности моей старшей горничной, она ничего не знает; наш единственный поверенный — ключ от маленькой двери; в квартире на бульваре два входа, один для вас, другой для меня. Кто ж мог перехитрить так хорошо принятые предосторожности? Вы, конечно, понимаете, мой дорогой учитель, что для меня здесь вопрос совсем не в стыде или в угрызениях совести; тут вопрос самолюбия, ничего больше. Потому что, если, в конце концов, наша связь будет открыта, ну так что ж? Я попрошу герцога де Бопертюи ос-таться при своих жуках. Мое приданое и наследство от деда Шиверни дает пятьдесят тысяч экю дохода. Полагаю, что на это везде можно жить прилично со своим избранником.

Вот что я думала после ухода кузины и в это время узнала, что вы ушли из отеля на рассвете и, вернувшись, заперлись с моим отцом на три часа в его комнате. Я пошла к отцу, чтобы увидать вас, но опоздала: вы только что ушли.

Третья тайна. Я нашла князя бледным, почти мертвеннобледным, с мрачным, гневным лицом. Я видела его вчера, и мне показалось, что за один день он постарел на десять лет.

Я была поражена, почти огорчена такой переменой и спросила, что с ним.

— Что со мной? — сказал он. — И у вас хватает смелости, сударыня, спрашивать меня?

Эти слова и жесткость, с какой они были сказаны, оскорбили меня, и я холодно ответила:

— Не знаю, что вы хотите сказать.

— Я хочу сказать, — закричал он вне себя, — я хочу сказать, сударыня, что некоторые женщины попирают ногами всякий стыд и достоинство! Я хочу сказать, что некоторые женщины не только играют священными обязанностями, предписанными положением в обществе, браком, семьей и религией, но покрывают себя еще двойным позором, избирая в соучастники своего распутства презренных, ничтожных людишек! Эти женщины так бесстыдны, так потеряны, что осмеливаются делать из родительского дома притон для своих безобразий, так как, не боясь, предаются постыдному разврату на глазах у мужа, на глазах у матери и отца. Полагаю, что теперь, сударыня, вы меня понимаете!

— Постойте, — отвечала я, — кое-чего недостает для спасительного действия этого добродетельного выговора.

— И чего же недостает, сударыня?

— Недостает присутствия моей матери, г-на де Сен-Мерри и баронессы де Роберсак. Когда-нибудь, отстояв обедню, соберите этот строгий собор под вашим председательством и заставьте предстать перед ним бесстыдную женщину, о которой вы говорите. Я не сомневаюсь, что она почтительно преклонится перед решением трибунала такой высокой нравственности, такой строгой чистоты.

— Вы осмеливаетесь со мной так говорить, сударыня! Вы забыли, что я ваш отец! — закричал князь.

— Это вопрос слишком щекотливый, — сказала я, — позвольте на него ничего не ответить.

И я оставила князя, раздраженного до крайности. Если бы этот человек был моим отцом, то я говорила бы иначе. Но я несомненно знаю, что я дочь г-на де Сен-Мерри. Меня давно уже возмущало наглое противоречие между циничными поступками и добродетельными разговорами этих старых прелюбодеев, которые набожно крестятся с опущенными глазами и все кропят святой водой. Очень вам благодарна, мой дорогой Анатоль, что вы дали мне хороший случай покончить с этим смешным, отвратительным лицемерием.