Эжен Сю – Жертва судебной ошибки (страница 21)

Анатоль Дюкормье внимательно слушал своего друга, но простая, прямая и, по выражению доктора, такая неромантическая любовь более удивляла его, чем трогала. Этот нелепый союз доктора и маркизы был вызван мещанскими обстоятельствами, и Анатоль чувствовал смущение. Но тем не менее он сказал, дружески пожимая руку Бонакэ:

— Предчувствия не обманули меня, когда я поздравлял тебя с женитьбой, не зная еще обстоятельств. Теперь же, зная характер твоей жены, я больше не удивляюсь тому, что меня поразило вначале. Да, это редкий характер. Поверь, что в обществе, где она жила, на сто, на тысячу женщин такого происхождения, как она, нет ни одной…

— Способной выйти за доктора, не правда ли?

— Нет, мой друг, — возразил Анатоль с выражением сдержанной ненависти. — Ах, сколько среди этой аристократии спеси, высокомерия, наглых или нелепых предрассудков! Эти господа точно живут еще в феодальные времена; они так же, как в былое время, безжалостны в своем глупом различии породы и классов. Поверь мне, твоя женитьба покажется им чудовищной, как будто мы еще живем во времена благородных и мужиков.

— Мой милый Анатоль, — отвечал доктор с добродушной улыбкой, — ты слишком строг, ты даже несправедлив.

— К этим людям?

— К этим людям.

— Послушай, Жером, не происходит ли твоя снисходительность оттого, что через женитьбу ты сам теперь принадлежишь почти к аристократии?

— Что ты! Я? Со своими принципами? Ты шутишь. Нет, надменное дворянство, сохранившее, как ты говоришь, несмотря на века и события, в неприкосновенности свои традиции, кажется мне исторической редкостью во вкусе Шамбора или Шенонсо.

— Как? Неужели тебя не возмущают его родовая гордость, подавляющее презрение к нам, бедным и незначительным людям?

— Нисколько. Что мне до того! Пускай себе башни старого замка возвышаются над долиной, лишь бы они не заслонили от света и солнца мой домишко и садик. Нет, прошло время гордых баронов; теперь люди делятся только на два класса: честных и мошенников, умных и дураков. Предоставим аристократии окапываться воспоминаниями, укрепляться в безобидных замках традиций. Чем эти люди могут повредить нам? Если они смешны, напыщенны, то пожалеем их!

— Но они нас презирают! Вот уже четыре года я наблюдаю их. Знаешь ли, что такое мы в их глазах? Существа низшего порядка, ничтожные людишки, как они выражаются.

— Ба! Поспорю с тобой, что они не станут презирать порядочного человека! Скажи лучше, что они смеются над мещанами во дворянстве. И будь сказано между нами, здесь они не совсем неправы. Но в конце концов, что могут аристократы оскорбить своим презрением? Наше тщеславие? Не будем давать им повода. Они живут в своем замкнутом кругу, и нам следует жить в своем. Не будем лезть к ним, но если случайно они придут к нам, то примем их радушно, если они порядочные и умные люди.

— Ты меня смущаешь, Жером, говоря так. А твоя женитьба? Ты же говоришь, что нам не следует идти к ним. Однако ты первый пошел к ним, женившись на аристократке?

— Я не могу тебе ответить, мой друг, что аристократка сама пришла ко мне, потому что г-жа де Бленвиль сама сделала мне предложение, предупредив мою мысль.

— А если бы ты предложил жениться, то не назвал бы этого «идти к ним»?

— Поймем друг друга. Что я полюбил в г-же Бленвиль? Титул? Нет. Она теряла его, выходя за меня замуж. Ее происхождение, аристократические связи? Нет, потому что ни она, ни я никогда не переступим порога того общества, где она жила до сих пор. Искал ли я ее богатства? Тоже нет, по-тому что она отказалась от огромного состояния мужа. Нет, я полюбил ее ни больше ни меньше как женщину с превосходным сердцем, возвышенным умом и великодушным характером. Что она принадлежит к аристократии — это игра случая, но я не радуюсь и не горюю об этом; ее происхождение не влияло на мой выбор. И почему бы оно препятствовало ему? Г-жа Бленвиль была свободна, я также, — и мы поженились, вот и все. Если бы она принадлежала к тому классу, который некоторые буржуа называют народом, я все-таки бы женился, потому что знаю только два класса женщин: честных и нечестных, которые нравятся и которые не нравятся.

— А как ты думаешь, ее семья, ее общество не почувствуют себя оскорбленными ее браком с тобой, не придут в негодование?

— Оскорблять и раздражать людей всегда неприятно; но когда люди негодуют на прямой, бескорыстный поступок… что делать? Остается пожалеть их и продолжать жить счастливо и честно.

Вошла служанка и сказала:

— Барыня желает вас видеть.

— Вот отличный случай представить тебя моей жене, — сказал доктор.

Потом он обратился к служанке:

— Попросите барыню пожаловать ко мне.

Через несколько минут г-жа Бонакэ вошла в кабинет к своему мужу.

XVII

Бывшей маркизе де Бленвиль, урожденной Элоизе де Морсен, было двадцать семь лет. Неправильные черты ее лица были привлекательны выражением приветливости, ума и силы характера; очень простое платье обрисовывало ее грациозную талию; и несмотря на раннее утро, г-жа Бонакэ была уже тщательно причесана. В ее манерах замечалось сдержанное достоинство, спокойствие и мягкость, являющиеся следствием непоколебимой уверенности в себе. Г-жа Бонакэ вошла в кабинет с распечатанным письмом.

— Милый друг, — сказал доктор в то время, как Дюкормье отвешивал ей глубокий поклон, — представляю вам старинного и лучшего друга, г-на Анатоля Дюкормье. Я часто говорил вам о нем.

— Действительно, — сказала г-жа Бонакэ, — мы много говорили о вас. Я знаю, как искренно и горячо вы любите моего мужа; это делает честь и вам и ему. Поэтому мне не надо прибавлять, что мы будем очень счастливы видеть вас у себя почаще.

Анатоль поклонился. Г-жа Бонакэ продолжала, улыбнувшись:

— И сейчас же я прошу позволения быть с вами, как со старым другом. Я только что получила письмо и по важным причинам хотела бы сообщить о нем мужу.

— Сделайте одолжение, сударыня, — отвечал Анатоль, снова кланяясь.

Элоиза подала мужу письмо.

«Считаю нужным довести до вашего сведения, сударыня, — говорилось в письме, — что по моей инициативе прилагаемое сообщение разослано всем членам дома, к которому вы имели честь принадлежать.

Диана де Морсен, герцогиня де Бопертюи».

«М. Г., имеем честь с прискорбием сообщить вам об унизительной утрате, постигшей нашу семью вследствие брака маркизы де Бленвиль, урожденной Морсен, с особой, недостойной принадлежать к нашему дому». Следуют подписи.

Прочитав письмо, доктор спросил:

— Кто это г-жа де Бопертюи?

— Одна из моих двоюродных сестер, молоденькая, очень хорошенькая и очень честная женщина. Но, как видите, с ложными идеями, что зависит не от злого сердца, а скорее от плохого воспитания. Это дочь князя де Морсена.

— Князя де Морсена? — невольно перебил Анатоль.

— А разве вы знаете князя?

— Нет, сударыня. Но г-н де Морваль, у которого я состою секретарем, дал мне письма к князю де Морсену. Вчера не удалось представиться ему, но нынче он примет меня.

— Милая Элоиза, — сказал доктор, — вы знаете, что я вполне доверяю Анатолю, я только что рассказал ему некоторые обстоятельства своей женитьбы; позвольте прочитать ему письмо; оно как раз подходит к спору, который мы только что вели. К тому же он нынче увидит отца гордячки-герцогини.

— Конечно, можете дать прочесть г-ну Дюкормье. Он, по вашим словам, очень наблюдателен и найдет здесь любопытную черту нравов.

Жером подал письмо Анатолю.

— Дерзкое создание! Это и глупо и бесчестно! — вскричал Анатоль, пробежав письмо.

— Да нет же, нет, — сказал доктор, — письмо доказывает мужество и хотя неправильно понятое, но очень сильное чувство собственного достоинства, не лишенное даже величия, с известной точки зрения. А вы, Элоиза, как смотрите?

— Я думаю, что это контризвещение со всякой точки зрения было бы превосходно и по идее и по исполнению, если бы…

— Как, сударыня, — вскричал Анатоль, — и вас не возмущает подобная дерзость? Вы так же снисходительны, как Жером?

— Извините, мсье Дюкормье, письмо не относится ко мне, потому что я сделала самую лучшую партию. Единственный недостаток письма заключается в том, что оно не по адресу, но мысль его кажется мне превосходной и могла бы пригодиться в более подходящем случае.

— Простите мое удивление, сударыня, — отвечал Анатоль, сбитый с толку таким спокойствием и беспристрастностью, — но меня смущает подобный стоицизм; одобрять оскорбление…

— Ну, конечно, милый друг, жена права, — сказал доктор. — Предположи, что какой-нибудь художник, Ван Дейк или Веласкес, нарисовал непохожий портрет; все-таки его работа высшего качества по колориту и форме.

— Хорошо. Но что ты хочешь этим сказать?

— А то, что подобное заявление от имени всей семьи полно достоинства, если женщина какого бы то ни было звания сделала выбор недостойный ни ее самой, ни ее родных.

— Но ты, Жером, так говоришь об оскорблении, точно оно не касается ни тебя, ни твоей жены.

— Оно так и есть, г-н Дюкормье, — ответила г-жа Бонакэ, — мы совершенно равнодушны, потому что речь идет не о нас.

— Тем не менее, Элоиза, теперь нам следует поехать вместе к этим господам. Конечно, мы будем у них только один раз, но теперь это неизбежно. Как вы думаете, Элоиза?

— Я только что хотела предложить это. Мы выберем для свадебного визита ближайший приемный день в отеле де Морсен. Князь — глава моей семьи.