Эжен Сю – Жертва судебной ошибки (страница 16)

— Подите, вы смеетесь. Бывает, что любят год, два года, десять лет.

— Десять лет — это слишком много. Не согласен. А что бывает в конце десяти лет? Усталость и отвращение. Чтобы избежать их, не лучше ли прибегнуть к взаимной неверности?

— Не лучше: в память того, что в продолжение десяти лет любили друг друга.

— Этого не бывает.

— Что вы, милостивый государь!

— Сударыня, если вы мне скажете, что любовники так долго выносят друг друга по привычке, из-за удобства, или желания соблюсти приличия, или по другим соображениям, иногда очень постыдным, — я соглашусь с вами. Но обыкновенно возлюбленный сто раз изменяет своей даме, она подражает ему, и оба влачат самую глупую, смешную жизнь. Я говорю о старых незаконных связях, которые так часты в вашем обществе. Любовь уже обветшала, завяла, и люди только по внешности выказывают верность. Верность можно требовать лишь в честном браке. Светские любовники до такой степени выставляют на вид свои отношения, что мало-мальски гостеприимная хозяйка никогда не пригласит одного без другого. Жалкие, неумелые люди! Лишают себя того, что, может быть, самое приятное, пикантное в любви подобного сорта, — именно тайны!

— Вы хвалите скромность? Странно. Она противоречит страшной легкости нравов, которую вы проповедуете.

— Ошибаетесь, сударыня. Я проповедую свободу легкой любви. Но никто больше меня не преклоняется, не восхищается супружеской любовью и верностью.

— Вы преклоняетесь перед нею? И это серьезно?

— Очень серьезно.

— Вы шутите?

— Нисколько. Я преклоняюсь перед верностью, потому что она настолько же почтенна, насколько трудна. Неизменно нежные и верные супруги представляются мне совершенным и логичным явлением, как логичны любовники, жаждущие перемены и новых наслаждений. Непостоянство — право вторых, как постоянство — обязанность первых. И они имеют силу для исполнения суровой обязанности, мужество для сопротивления тысяче увлечений и соблазнов. А ведь исполнение всякой обязанности — славная и доблестная вещь.

Незнакомец проговорил это вполне серьезно и искренно, и герцогиня не могла не воскликнуть:

— Как? Это вы, вы так говорите?

— Я говорю так, потому что сердце мое полно еще нежного волнения. Нынче вечером я был у одного из друзей детства и видел образчик редкой и прелестной любви между супругами.

— Где же вы открыли эти супружеские перлы?

— Не в знатном семействе; хотя там, благодаря богатству, можно бы найти тысячу способов украсить, опоэтизировать подобную любовь, где роскошная жизнь и развлечения могли бы продлить ее. Нет, сударыня, мой друг и его жена люди с очень ограниченными средствами; они торговцы, и вследствие своего занятия им приходится постоянно бывать вместе. Жена занимается хозяйством и воспитанием ребенка; она всегда мила и, что главное в супружестве, всегда желанна для мужа. Они слишком мало образованны, чтобы искать развлечения в литературе и искусствах; им приходится вести жизнь с глазу на глаз, и все же они не одни: с ними их любовь. И я говорю вам, сударыня, как она меня тронула: она так горяча, наивна, так искренно довольна собою, что не нуждается ни в каких благах.

По голосу незнакомца было слышно, что он растроган, и это делало его еще симпатичней; герцогиня также почувствовала себя взволнованной. Ее удивляло противоречие в незнакомце: то он нагло отрицал все, над всем издевался, то вдруг показал себя способным к деликатным и возвышенным чувствам. Ее размышления были прерваны совершенно неожиданно.

XIII

Читатель помнит, что незнакомец оставил дверь ложи полуоткрытой. Вдруг в коридоре поднялся шум, какая-то ссора. Герцогиня и молодой человек невольно обернулись. Две маски грубо перебранивались между собой. Среди столпившейся вокруг них публики герцогиня де Бопертюи по лентам на пелеринах заметила своего отца и баронессу де Роберсак. Вдруг она увидела, что князь де Морсен быстро выпустил руку баронессы, как бы желая принять участие в споре. Баронесса напрасно старалась удержать его, говоря вполголоса: «Ради Бога, не вмешивайтесь!» Герцогиня, зная крайнюю сдержанность своего отца, удивилась, какая причина могла побудить его изменить своим привычкам и приличию, к которому обязывали его возраст и положение. Но он тотчас же вернулся к баронессе, потерявшей его из виду лишь на несколько секунд, предложил ей руку, и они двинулись дальше по коридору вместе с толпой, потому что ссора прекратилась. Показалось ли герцогине или вследствие ее близорукости, но она заметила, что, воротившись к баронессе, князь стал вдруг меньше ростом. Она ненадолго остановилась на этой мысли, приняла прежнюю позу и взглянула на незнакомца. Он улыбнулся и сказал:

— Вероятно, сцена ревности. Маска возбуждает страсти, которые скрываются под ней.

— Но это возбуждение страстен неизвестно, конечно, в образцовом буржуазном супружестве, о котором вы только что рассказывали мне, — заметила герцогиня с иронией. — Эта достойная пара никогда не рискнет поискать счастья в маскараде.

— А между тем они едва не попали сюда. Уходя от них, я звал их вместе с собой. Мой приятель, желая доставить большое удовольствие жене, хотел непременно привезти ее на бал, но она не пожелала.

— Вот героизм, достойный римской матроны. А что, эта лавочница хороша собой? Вы мне сказали, что она лавочница?

— Да, сударыня, и это не мешает ей быть самой очаровательной, кокетливой и пикантной женщиной в мире.

— И… она умна?

— Как женщина, влюбленная в своего любовника.

— То есть глупа?

— Нет, у нее природный ум, хотя без всякого образования. Но она так мало говорит, что я редко слышал.

— И с сердцем?

— Она ходила за ребенком два месяца, забывая себя.

— Ну, знаете ли, милостивый государь, эта торговка — редкостный феномен. Ее муж — ваш друг. Вот бы вам подходящая любовница!

На губах незнакомца промелькнуло выражение наглой жестокости. Но он сдержался и улыбаясь проговорил:

— Мелкая буржуазна… еще слишком хорошая компания для меня. У меня очень вульгарный, грубый вкус; он даже ниже моего общественного положения. Но оставим это. Будь я в маске, то говорил бы с вами вполне откровенно. Но так… не осмелюсь, сударыня.

— Теперь я не удивляюсь цинизму некоторых ваших мыслей, потому что ваши вкусы влекут вас к низкому и грубому.

— Не только вкусы, но и разум.

— Как разум?

— Я не знаю, курит или нет ваш супруг?

— Что за вопрос?

— Если бы он курил, вы бы имели понятие о страсти к табаку и лучше бы поняли мое сравнение.

— Все равно… говорите!

— Ну-с, в Лондоне я часто видел некого лорда Салюсбери, я думаю, самого страстного курильщика в Европе. Он тратил на табак огромные деньги. Однажды я застал его курящим солдатский табак, тютюн, простите за выражение, герцогиня, из двухкопеечной трубочки. Я изумился. Вот ответ лорда, полный здравой философии: «Я курил лучшие гавайские и турецкие сорта. Курил шелковистые, как атлас, сигары, на вкус, как орехи, с белым, как алебастр, пеплом. Курил из великолепных трубок золотистый чудного аромата турецкий табак. Но увы! Сколько это стоило хлопот и забот, издержек; как часто я нападал на подделки и после великолепного табака приходилось курить подкрашенный, пересохший, кислый и горький, словом, отвратительный. А с виду эти сорта походили на настоящий и стоили столько же денег и хлопот. Мне надоело надувательство и чередование хорошего с отвратительным, и я остановился на самом низшем сорте. Он груб, крепок, но здоров, неподдельный и всегда одинакового достоинства. Его без труда получишь в каждой лавочке. Раз попробовав, я нашел его настолько приятным и удобным, что всякий другой кажется мне теперь безвкусным».

— Это доказывает только извращение вкуса и еще то, что ваш лорд пресытился.

— Пресытился? Да он не выпускал изо рта трубки.

— Ваше сравнение грубо, нагло, но довольно ясно. Вы осмеливаетесь утверждать, что следует искать неблагородных и легких удовольствий в развращении других и самого себя.

— Я утверждаю, сударыня, что между пороком и добродетелью нет середины; что тот, кто находит в себе мужество сохранять верность и нравственность, достоин удивления и почтения. Но я утверждаю также, что для тех, кто ищет наслаждения в пороке, все позволительно, в пределах закона. И здесь единственное нравственное требование — соблюдение тайны.

— Вы этим делаете уступку… вероятно, предрассудкам?

— Нет, наслаждению. Во-первых, при соблюдении тайны в известном обществе никто не узнает о вашей связи, и таким образом вы избежите уколов самолюбия. Потом, это дает возможность поднять на смех общество с его проницательностью. Наконец, женщина сохраняет доброе имя, что важно даже в интересах самого наслаждения: если действовать с умом, ловко и смело, то при соблюдении тайны женщина может удовлетворить все свои капризы, все фантазии; тогда ей все позволительно.

— Да, если она не уважает себя. Случается, что женщина не дорожит принципами, но запомните, милостивый государь, что сознание собственного достоинства всегда предохранит ее от низких слабостей.

Незнакомец расхохотался:

— Собственное достоинство, раз дело идет об измене, о разврате? Полноте, герцогиня, вы шутите! Когда благоразумная, скромная и прекрасная женщина имеет сознание собственного достоинства, я первый признаю его и преклоняюсь перед ним. Но если женщина заводит любовников и требует от них, чтобы они были благородного происхождения (точно дело идет о том, с кем ей сидеть в поезде короля, как говорили в старину), — то это смешно и неумело. Неуме-ло потому, что такая разборчивость ограничит выбор скучным, однообразным кругом, исключит все новое, непредвиденное; ведь все мужчины одного круга выкроены по одной мерке. Потом еще, вы, знатные дамы, ступив на путь наслаждений, делаете ошибку, не умеете пользоваться своим титулом, как пикантным контрастом! Что за снотворная скука быть маркизой с маркизом, герцогиней с герцогом! Нет, ваши бабушки времен Регентства лучше умели пользоваться молодостью и красотой. Сегодня они бывали знатными дамами в Версале или у себя в домике принимали какого-нибудь Ришелье, а назавтра — гризетками, мещанками и, — шутка ли сказать, — их любили, как любят гризеток и мещанок! При этом сколько веселых приключений и веселых воспоминаний под старость! И что за любезные дамы были ваши бабушки времен Регентства и Людовика XIV. Какая живость ума, неизменно хорошее расположение духа, сколько плутовства, анекдотов, приправленных старой галльской солью Брантома, Рабле и Лафонтена! И эти знатные дамы понимали и доказывали на деле слияние и равенство классов лучше, чем угрюмые философы того серебристо-розового века. Ваши бабушки, сударыня, сбрасывали достоинство вместе с герцогской короной, корсетом и панье; и, порезвившись на свидании в короткой юбочке, опять облекались в свое достоинство и снова занимали свой табурет на играх у королевы. И они были правы: зачем останавливаться на той или другой границе? Зачем обходить того или ту, раз они вам нравятся? Разве для любви существует религиозный и нравственный кодекс? Почему эта связь позволительна, а та нет? Разве в глазах великих эклектиков наслаждения (извините за вы-ражение) какой-нибудь маркизик или наглый развратный прелат казались менее позорящими и более подходящими, чем красивый гвардеец или здоровый юноша?