Эжен Сю – Морской разбойник и торговцы неграми, или Мщение черного невольника (страница 18)
— О! как они счастливы! богаты! молоды! прекрасны!.. Чего им недостает? А отец их?.. Он также счастлив их счастьем! Отец! Для этих белых людей отец есть нежный и искренний друг, предлагающий детям своим золото, дом, жениха, невесту, множество невольников.
А для меня!.. Отец есть труп, качающийся на виселице!
Для них жизнь есть всегдашнее счастье и наслаждение... Они считают время не часами, а удовольствиями и забавами...
А для меня жизнь есть рабство, работа и побои... Меня и собратий моих привезли сюда, скованных, с африканского берега, продали как скотов, как гурт волов или табун лошадей, чтобы обрабатывать в поте лица поля богатого колониста и доставлять ему средства наслаждаться утонченной роскошью! Нас, людей, созданных по образу и подобию их Бога, как говорил нам их пастор! О! но и я имею свое счастье!.. Я держу в моей рабской руке, на конце моего ножа участь этих счастливых и блаженных людей! Я могу сказать: если захочу, что сию же минуту превращу это брачное ложе в смертный одр, эту невесту в сироту, этого веселого жениха во вдовца, эту радость в горькие слезы!.. Счастье мое состоит в том, что я могу сказать себе: некогда все это семейство будет истреблено мною! И однако же последний из них, ничего не подозревая, пожмет мне руку, умирая, и скажет: Благословляю тебя, мой верный и достойный раб!
Тут он с такой лицемерной нежностью взглянул на Женни и Теодорика, что они сказали друг другу:
— Как любит нас этот добрый Атар-Гюль! Вот, можно сказать, примерный невольник!..
— Ну, что ты задумался, черномазый! — сказал ему ласково добрый господин Вилль, ущипнув, шутя, негра за ухо. — Посмотри-ка!.. что там слуги так долго копаются... вели подавать пунш скорее!..
Атар-Гюль поклонился, поспешно вышел вон и исполнил с точностью приказание.
Все колонисты острова Ямайки собрались в обширном и великолепном доме отца Женни на праздник ее обручения.
Посреди длинной галереи, уставленной цветами, освещенной множеством восковых свечей, слуги-негры в богатых ливреях, подавали веселым гостям свежие ананасы и апельсины, бананы, гранаты и другие нежные и сладкие плоды, растущие на острове Ямайка, также варенья и конфеты; напитки разного рода, пунш и мороженое. Одним словом, зала доброго колониста Билля представляла настоящий земной рай.
Там толпились, смеялись, разговаривали и шумели веселые черноокие креолки, прелестные девицы ямайские.
Почтенный господин Вилль и супруга его ухаживали за гостями, принимая их поздравления, упоенные своим счастьем и счастьем своей дочери.
— Бал ваш прекрасный, любезнейший Вилль, — сказал ему колонист Бефри (тот самый, который вешал своих старых негров за две тысячи франков), — но позвольте вам представить господина Плейстона, старшего лейтенанта королевско-великобританского военного корабля «
— Милости просим, господа! — отвечал господин Вилль. — Посещение ваше будет для меня очень приятно, в особенности в такой день.
Эти новые гости были некоторые из офицеров английского корабля «
После взаимных учтивостей колонист сказал, обратившись к комиссару, розовое, нежное и женоподобное лицо которого внушало ему более доверия:
— Позвольте мне, сударь, обеспокоить вас некоторым вопросом. Один мой приятель писал мне из Портсмута, что кораблем «
— Увы! милостивый государь! — отвечал молодой человек, побледнев. — Его нет уже на свете!.. Сделайте милость, перемените разговор, не напоминайте мне об этом ужасном происшествии. Это так расстраивает меня и приводит в ужас!
И действительно, бедный комиссар дрожал всем телом как осиновый лист.
— Извините меня, сударь, — отвечал достойный колонист, — что я невольно возбудил в вас такие горестные воспоминания.
— Черт возьми! — подумал про себя Вилль. — Это очень беспокоит меня!.. Что там такое у них случилось?.. Кого бы спросить потолковее?..
В эту минуту он взглянул на широкое и красное лицо штаб-лекаря Пеля, который, держа в одной руке стакан пунша, а в другой цигарку, разговаривал с колонистом Бефри о превосходстве Ямайского рома перед коньяком.
Он подошел к нему:
— Ах, милостивый государь! — отвечал штаб-лекарь, выслушав вопрос колониста. — Ах, милостивый государь!
И он выпил свой стакан пунша с тяжелым вздохом, обтер губы платком, потом встал и, взяв господина Вилля за руку, сказал:
— Это ужасное происшествие. Послушайте, и вы содрогнетесь... Знайте же, что месяцев пять тому назад мы встретили на море в пятидесяти милях от острова Ямайки матроса, привязанного к бочке вместе с двумя телами мертвых негритянок, брошенных в воду.
— Это ужасно! — сказал Вилль.
— Не прерывайте меня, пожалуйста.
— Мы спасли этого несчастного и он сказал нам, что гнусный разбойник, на судне которого он служил, по злобе велел бросить его в море, а сам поплыл к острову Ямайка, а потому капитан наш и пошел вслед за ним. В ту же самую ночь около четырех часов мы заметили два корабля впереди и вскоре признали их за разбойничьи.
Мы подняли тотчас все паруса и пустились в погоню за ними. На рассвете мы подошли к ним на пушечный выстрел и сделали им сигнал... Тогда, вот видите ли, что случилось: один из этих кораблей бросился по ветру, и пошел от нас с дьявольской быстротой, покинув другое судно, неподвижно стоящее на месте. Разумеется, мы обратились сперва к ближайшему, и капитан послал шлюпку с вооруженными матросами для овладения судном.
Лейтенант и с ним несколько человек входят на палубу судна не встречая никакого сопротивления, ибо на нем не видно было ни души, хочет отворить люк, чтобы спуститься под палубу и осмотреть... подымает крышку и вдруг!.. Ах, Боже мой! сударь! — сказал доктор, побледнев...
— Что? что такое? — воскликнул честный Вилль.
— Ну, так, сударь! В эту самую минуту раздается ужасный взрыв; мы окружены дымом и пламенем, горящие обломки и трупы убитых людей падают на палубу нашего корабля. Один тяжелый брус, попав в доброго нашего капитана, убивает его на месте.
— Боже мой!.. Итак, это судно было нарочно покинуто со злодейским умыслом и начинено порохом!..
— Увы! точно так! Этот гнусный разбойник употребил эту адскую хитрость для того, чтобы задержать нас и иметь возможность уйти. И чудовище это не ошиблось. Он точно ушел от нас. Мы вынуждены были остановиться у острова Куба для починки нашего поломанного корабля, а отсюда, запасшись пресной водой, пойдем обратно в Англию...
— Вот милостивый государь, все, что я могу сказать вам о нашем добром и несчастном капитане Эдуарде Бурнете, — сказал доктор, вытирая слезы, катившиеся из его глаз, и требуя себе еще стакан пунша.
— Из всего этого я вижу, — подумал про себя колонист, — что этот разбойник есть Брюлар. Это его дело. Но зачем же они препятствуют торгу неграми?! Сами виноваты.
Мало-помалу гости господина Билля разошлись, и в полночь он остался один со своей женой, дочерью Женни и женихом ее Теодориком.
Следуя своему старинному и священному обыкновению, он поцеловал дочь в лоб и, благословив ее после вечерней молитвы, простился с нею.
Вскоре после того все это почтенное семейство спало блаженным сном праведников, лелеемое приятными сновидениями и веселой надеждой на будущее.
— Атар-Гюль! — сказал добрый господин Вилль, ложась спать. — Я очень был доволен тобой сегодня!.. Вот тебе в награду за твою расторопность и усердие.
И он бросил ему красивую цепочку для часов. Невольник упал к ногам своего господина и со слезами лобызал их.
— Ну, прощай, черномазый! — продолжал колонист. — Хорошо! хорошо! будет!.. прощай! пора спать!.. ступай в свою конуру!..
Атар-Гюль ушел.
Выйдя потихоньку из дома, он направился к
И вскоре он пришел к оврагу и утесам, составлявшим подошву этой горы.
ГЛАВА VII
Отравители
Ночная тишина прерывалась только легким шумом, происходящим от качания высоких вершин пальмовых деревьев, колеблемых ветром, пронзительным криком полуночниц и жалобным воркованием горлиц. Атар-Гюль с трудом карабкался на крутые утесы горы, наконец, после неимоверных усилий, цепляясь за сучья деревьев и камни, он добрался до вершины горы, вышел на площадку, поросшую густым кустарником, и начал прислушиваться.
Вскоре он услышал странное торжественное пение, но слабое и отдаленное... Он ускорил свои шаги. — Пение сделалось громче. Атар-Гюль все шел вперед.
Вдруг перестали петь и наступила минута молчания.
Потом раздался жалобный вопль ребенка, сначала ужасно пронзительный, потом задыхающийся и глухой.
Странное и торжественное пение снова возобновилось, и Атар-Гюль пошел на красноватый огонек, блиставший между деревьев; наконец негр достиг желаемого места и, сделав рукой таинственный опознавательный знак сидевшим вокруг огня людям, сел сам подле них и начал оглядываться кругом.
Посреди большой площади на вершине