Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 90)

– О! Так поступать нехорошо с бедным Лебиком, который, вы сами говорите, спас вам жизнь, подобрав на улице.

– Нет, нет! Избави меня Бог повесить Лебика! Не его я хочу повесить… а другого.

– Кого же?

– Некоего Барассена.

– Ай да! Еще штуки! Я не понимаю, отчего вы и ваши друзья называете меня Барассеном? С какой стати? Что за Барассен такой?

– Правда? Правда, ты его не знаешь?

– Честное слово! – отвечал лакей с невозмутимым спокойствием.

– Тем лучше! И не знакомься с ним, потому что, сдается мне, в тот день, как я его повешу, земля освободится от одного отъявленного негодяя.

Гигант слушал все это с таким удивленным видом, что Бералек сомневался иногда, что Лебик и Барассен – одно лицо.

Лебик, конечно, сильно смутился, когда Монтескью произнес имя Барассена; кроме того, аббат узнал громадные ноги, которые видел в тюрьме Консьержери у одного бывшего каторжника, убиравшего тюрьму королевы, но на этом сведения Ивона кончались.

Ни Бералек, ни Лебик не подозревали, что несколько лет тому назад они находились в Бретани под одной кровлей. Когда мнимый граф Барассен рассказывал в хижине Генюка о смерти королевы, то он не знал об убежище Ивона в подземелье крестьянина, и так как посреди ночи он бежал на чужой лошади, Бералек просто никак не мог видеть его! Елена одна, встретив Лебика, могла бы признать в нем Барассена. Но Ивон забыл и думать о Елене, падшей девушке, выставлявшей на публику свой позор. Если глубокая любовь в Лоретте дозволяла еще мимолетные воспоминания о девице Валеран, то презрение мгновенно заглушало в сердце Бералека всякое нежное чувство.

Итак, кавалер не мог с уверенностью утверждать, что гигант и бывший преступник были одно и то же лицо, а бесстыдство и хладнокровие Лебика продолжали держать его в сильном недоумении.

– Жаль, что ты не знаешь Барассена! – продолжал он допрос.

– Почему?

– Иначе ты предупредил бы его, что в тот день, когда мое терпение истощится, его вздернут потанцевать на веревке.

– Дайте мне его адрес, и я пойду уведомить его об этом, – возражал Лебик, не моргнув даже при этой угрозе.

– Итак, тебе решительно нечего сказать мне, не в чем признаваться? – настаивал Ивон.

– Как, однако, вы упрямы! Так же как и вчера, и десять дней назад, мне нечего доверить вам… А! Впрочем, есть. Ветер подул сегодня ночью с другой стороны: будет дождь днем.

– Ты все-таки поройся в памяти. Может быть, завтра найдешь для меня что-нибудь новенькое.

– До завтра, – говорил негодяй, встречавший у дверей своей комнаты отряд телохранителей.

В сущности, Бералек вовсе не думал об исполнении своих угроз. Во-первых, потому что он видел в Лебике смелого, мужественного злодея, неспособного отступить перед страхом. А в-последних, разбойник был его единственным средством добраться до врагов Лоретты, несчастливых охотников за сокровищем. Поэтому из осторожности он не говорил ни слова великану о том, что знал о существовании клада. Если гигант сам не подозревал о зарытых миллионах, то к чему указывать на них? Ивон требовал признания мошенника, но не говорил ему – в чем именно.

Прошло две недели: Лебик не сознавался.

Люди аббата осмотрели каждый уголок в доме. Ни малейшего следа клада! Словно его никогда и не было в доме магазинщицы. Миллионы ускользали от кладоискателей – Ивон же отчаялся найти тайный ход, откуда проникали к Сюрко сообщники Лебика. А они все не появлялись. Неужели гигант нашел средство уведомить их о подкреплении в доме, несмотря на бдительную стражу? Между тем товарищи кавалера, раздраженные молчанием бандита и своими бесполезными розысками, постоянно твердили Ивону:

– Дозвольте нам повесить Лебика, чтоб нельзя было, по крайней мере, сказать, что мы здесь ничего не сделали.

– Нет, – отвечал Бералек, – подождем. Хитрость отдаст нам его в руки. Надо разыграть его, но так, чтоб он ничего не заопдозрил: плут очень коварен.

Время шло.

Каждое утро, когда Ивон спрашивал, не желает ли Лебик сказать ему что-нибудь, тот предсказывал погоду или жаловался на здоровье. Кавалер обуздывал бешеное желание покончить с негодяем, понимая, что бандит один, вольно или невольно, укажет ему на истину. Несколько раз аббат приходил осведомляться о сокрытых миллионах, необходимых для подкупа. Фуше назначен был министром, как и предсказывал, и пришло время Монтескью явиться с полными руками к нему, к человеку, который, смотря по обстоятельствам, должен был сделаться могучим союзником или непримиримым врагом роялистов.

А Ивон не мог утишить лихорадочное беспокойство аббата.

Лебик чувствовал, что положение его шатко. Он изыскивал средство обмануть бдительный надзор своих сторожей и бежать.

Однажды он явился на утренний допрос в праздничном наряде.

– Ты хорош сегодня, как утренняя звезда. По какому это случаю? – спросил удивленный Ивон.

– Так вы не знаете, какой сегодня праздник? – отвечал верзила.

Бералек порылся в республиканском календаре, который, как известно, не признавал святых, и заменил их названиями овощей, животных и т. п.

– А, сегодня святого Козельца! Так ты особенно почитаешь этот род овощей, друг Лебик? – усмехнулся молодой человек.

– Да, сегодня день святого Козельца, но по старинному счислению, праздновали святого Лаврентия, ангела гражданки.

– Как! Сегодня день ангела госпожи Сюрко?

– Лаврентия и Лоретты, ни более ни менее. Я пойду поздравить ее, чтоб получить хорошенький золотой. Вот почему я облачился в свою прелестную куртку Декади[19], – отвечал лакей с улыбкой.

При этом известии все в доме переполошилось и вместе с Лебиком двадцать веселых молодцев гурьбой ворвалась к имениннице. Никогда обе щеки вдовы не получали такого количества поцелуев. Весь день прошел в приготовлениях к грандиозному празднованию дня ангела госпожи Сюрко. Лебик же в сопровождении телохранителей сошел в погреб и указал на лучшие бутылки, стоявшие за охапками дров.

Пока нагружали корзины, лакей воспользовался случаем сунуть в карман склянку, забытую на пустой бочке. Думая, что взял свой чудодейственный наркотик, он прошептал:

– Экое горе, что тут не хватит для всего общества! С каким удовольствием я усыпил бы этих парней!

И, развеселившись, он зажал в руке маленький флакон, не подозревая, что там плещется чистая вода, налитая Ивоном вместо сонного зелья.

Пришел наконец час пирушки, и начались веселые выкрики и бесконечные тосты. Гости пили так много, что языки их еле ворочались, головы отяжелели и глаза смыкались. Всех клонило ко сну и скоро шумная пошатывающаяся ватага дежурных отвела Лебика в его мансарду. Но как ни была она пьяна, гигант превзошел всех! Его пришлось поддерживать впятером, потому что он пил, как и подобает здоровенному геркулесу. Его бросили на постель, как какой-нибудь тюк тряпья, и верзила тотчас захрапел.

Все разбрелись по разным углам.

Тишина водворилась мало-помалу в доме.

Тогда с постели поднялся Лебик, прямо и твердо, без малейшего признака опьянения, и, улыбаясь, пробормотал:

– Они были пьяны в стельку и теперь должны спать мертвецким сном. Никогда мне не представится более удобного случая к бегству с этого ковчега, где я непременно скоро доживу до какой-нибудь пакости.

Как и в первую ночь, он тихо отворил дверь и выглянул в коридор. На этот раз его не встретили насмешливые голоса. В глубокой тишине он добрел до лестницы.

– Я был уверен в этом! Моя постоянная стража вообразила, что я свински нализался и ушел себе спать. А! Как вытянутся завтра их рожи, когда они увидят, что пташка-то улетела! – весело размышлял он, босиком сходя по лестнице, зажав башмаки в руке и, как слон, шлепая по жалобно скрипящим ступеням.

Будущее освобождение так развеселило его, что он даже подтрунивал над собой:

– Как приятно думать, что я не стал канатным плясуном. Право, во мне немного недостает легкости для этого, – говорил он себе при воспоминании об угрозе Ивона повесить его.

Он двигался потихоньку в густом мраке, находясь в безопасности в хорошо известном ему доме.

– Скоро я буду с друзьями, – прошептал он, дойдя до нижнего этажа.

Подняв дверцу подвала, он жалобно вздохнул:

– Какое горе, что у меня нет времени! С каким бы наслаждением я передушил всех поодиночке, этих чумазых, которые целый месяц досаждали мне. Но… будем же надеяться, что придет еще время возмездия.

С этой надеждой он спустился по подвальной лестнице, затворив за собой дверь.

– Гей! – произнес он. – Спокойной ночи, щеголи!.. Молите Бога, чтобы Он не свел вас больше с Лебиком, а то – ух, как плохо придется вам в тот день!

Теперь он был уверен, что его не накроют, и остановился в низу лестницы.

– Здесь, – сказал он, – надо посветить, чтоб заставить играть пружинку.

Он вынул из кармана кремень и трут и высек огня.

С огнем в руке он дошел до второго подвала… но в ту минуту как он входил, его оглушил, как и месяц назад, внезапный крик веселого хора:

– Ага! Это Лебик! Это Барассен! Как любезно, с твоей стороны, что ты пришел к нам! Мы не смели надеяться на такое счастье!..

Лебик сам попал в яму, которую надеялся вырыть другим. Он притворился пьяным, и враги не отстали от него в исполнении этой же роли. Теперь, окруженный со всех сторон, он должен был объяснить, каким образом среди ночи он спускался в погреб, спокойно и проворно, он, отуманенный вином три часа назад. Ивон выжидал случай и нашел его наконец. С первого же слова Бералек догадался, что плут воспользуется праздником и выкинет какую-нибудь штуку. Ивон отдал приказ своим товарищам притвориться, что они попались на удочку.