Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 82)
– Подавай же нам своего Кадудаля, – сказал Кожоль.
Симон продолжал:
– Синие подрядили меня на поставку двух телег муки для конвоя съестных припасов, отсылаемых в гарнизон Фужер. Они всегда забывают уплатить за муку, поэтому я позаботился вернуть свое добро, но предупредил Кадудаля о проезде конвоя, и он осадит его со стороны Витре. Я дал ему знать, что телегой будут править два друга, которых я ему посылаю. И теперь Жорж ждет вас. В минуту нападения на конвой вы свернете в сторону и присоединитесь к бойцам Кадудаля.
– Отлично! – вскричал граф.
Вечером молодые люди, переодетые крестьянами, поехали с конвоем, который, по предсказанию булочника, был остановлен Кадудалем недалеко от Витре. Час спустя Ивон и Пьер вступили в войско Жоржа, состоявшее частью из вернувшихся эмигрантов, частью из вандейцев.
Поход этот пока не ознаменовался никакими серьезными сражениями. Надо было дождаться начала всеобщего восстания, подготовляемого Пюизе. Главнокомандующий принял решение овладеть Ренном в то самое время, когда вспыхнет бунт, и отдал приказ окружить город, чтоб вторгнуться за ворота при первом сигнале.
Время медленно шло для влюбленного кавалера Бералека. Прошло уже два месяца со времени его разлуки с мадемуазель Валеран. Что поделывала она? Была ли она все еще в безопасности у торговки?
Взволнованный воспоминаниями, он тысячу раз задавал себе вопрос: – Любит ли она меня?
Так сидел он на краю рва, погруженный в мечты о Елене. Вдруг его меланхолическая задумчивость была прервана легким ударом по плечу и дружеским вопросом: – Что с тобой, Ивон?
Бералек машинально ответил:
– Я думаю о ней.
Гомерический хохот заставил его обернуться. Кожоль стоял возле него и заикался сквозь смех: – Хе, хе! Не предсказывал ли я? Вопрос и ответ… все по форме!
Но увидев несчастное лицо своего друга, граф тотчас замолчал.
– Прости мне эту веселость, Ивон, я напрасно шутил, – сказал он.
Кавалер, тронутый дрожавшим голосом Пьера, протянул ему руку и прошептал, тяжело вздыхая: – Уж давно я не видал ее.
– А кто же мешает тебе пойти к ней? – воскликнул Кожоль.
– Как можно думать об этом! Город кишит неприятелям, а ворота бдительно охраняются с тех пор, как Клебер с войсками расположился там на квартиры.
– Да какая же заслуга без приключений явиться к красавице? Пусть ворота заперты для тебя – проникни в город со стороны Вилены. Ты наверняка найдешь какую-нибудь дрянную лодку или хотя бы ствол дерева, да просто доску, и на ней спустишься по течению реки.
– Да, твой совет хорош. Сегодня же вечером я войду в Ренн, – оживился Ивон.
– О-о! Эгоист со своим «войду». Кажется, мог бы сказать: «Мы войдем».
– Как, и ты хочешь идти, Пьер?
– Неужели ты воображаешь, что я отпущу тебя в волчью пасть, сам не отведав зубов хищника? Нет, нет, мы согласились делить все пополам: удовольствия, труды и невзгоды, – сказал Кожоль.
Потом он поспешно прибавил, смеясь:
– Все пополам… кроме красоток, однако. На этот счет каждый за себя.
– Хорошо, пойдем вместе вечером.
– В сущности, мне даже приятно будет увидеть красоту, пленившую сердце одного знакомого мне храброго молодца.
Получив согласие Кадудаля, который пользовался этим случаем, чтоб узнать положение дел в городе, молодые люди вышли из лагеря вечером. Поднявшись вверх по Вилене, они добыли лодочку, едва пригодную, чтоб устроиться вдвоем. Усевшись в ней, они предоставили ее течению реки и поплыли к городу.
Пристань Вилены охраняли два большие плашкоута, стоявшие якорем на реке. Караул, поставленный на этих понтонах, наблюдал за проходом между барками, стоявшими, однако, довольно близко одна от другой, так что часовые могли переговариваться шепотом.
Ночь была темной, и холодный февральский ветер загнал солдат в шалаши, устроенные на плашкоутах. Одни часовые бодрствовали, стараясь взглядом пронизать мрак, скрывавший от них реку.
– Эй! Пико, – шепнул один, – не слыхал ли ты плеска весел?
– Это, верно, главный дозор идет, – отвечал другой.
– Нет, это не друг. Во-первых, потому что, как мне послышалось, шум был с верховья реки, а дозор идет из города. Во-вторых, офицеры сегодня заняты более приятным развлечением и не станут заботиться о каких-то дозорах.
– Ба! Что же они делают?
– Они сегодня приглашены на торжество к Жану Буэ, который празднует свое выздоровление.
– А! Это тот судья, которому удар порядочно треснул в голову, так что думали, он навеки останется идиотом и…
Солдат остановился и скороговоркой произнес:
– Твоя правда, Пико, на воде лодка, и я у слыхал удар весел.
Часовые прислушивались. Все было тихо. В эту минуту Ивон и Пьер, лежа в лодке и отдавшись течению воды, проезжали узкий проход между барками. Они были в Ренне!
Отплыв на некоторое расстояние от часовых, Кожоль взял в руки весла и сказал: – Ты знаешь, Бералек, что солдаты не ошибались, говоря о шуме, пока мы проезжали у них под носом. Держу пари, что мы не одни вступаем в Ренн. За нами плывет другая лодка, которая, не рассчитав расстояние и думая, что находится еще далеко от поста, не отдалась течению и сделала два-три взмаха веслами, что и я слышал.
– Бог с ней! Пускай те занимаются своими делами, а мы подумаем о наших, – сказал Ивон, когда лодка причалила к берегу.
Молодые люди соскочили на землю и стали привязывать лодку.
– Шшт! – шепнул Кожоль.
– Что?
– Те, кто ехал за нами, причалили чуть повыше. Тише! Послушаем, осторожность никогда не мешает.
Действительно, хотя невидимыме гребцы старались не шуметь, друзья услыхали движение недалеко на берегу, а потом слова, сказанные очень тихо: – Привязано?
– Да, капитан.
– Так теперь в дорогу.
Осторожные шаги незнакомцев еще раз нарушили тишину ночи и потом пропали вдали.
– Кажется, мы не единственные шуаны, гуляющие сегодня между синими? – сказал Кожоль.
Ивон вел своего друга, не знакомого с местностью Ренна. Мрак, окутывавший берега Вилены, рассеивался в городе, освещенном огнями лавок, еще открытых. Они дошли до предместья, в котором жила торговка, и скользя вдоль стен, дошли до дверей ее дома. Тонкий луч света, пробиваясь сквозь ставни, говорил, что вдова еще не спала.
На знакомый сигнал Бюжар отворила дверь и отшатнулась при виде кавалера.
– Где она? – живо спросил молодой человек, входя.
Вдова вспомнила наставление Елены и отвечала:
– Ее здесь нет. На другой день после приезда она нашла, что здесь небезопасно, и ушла.
– Куда же она ушла? – спросил Ивон, бледнея.
– Не знаю.
– Она ничего не сказала… ничего не написала… для меня? – продолжал влюбленный, чувствуя, что сердце его разрывается от неизвестности.
– Ничего, решительно ничего, – подтвердила торговка, опуская глаза, чтоб не видеть сильной горести, которой ее слова были невольною причиной.
– Ничего! Ничего! – повторял молодой человек, чуть не рыдая.
Он упал в изнеможении на стул и шептал:
– Она меня не любила!
Тщательно заперев дверь, оставленную настежь нетерпеливым Бералеком и взволнованной вдовой, Кожоль вернулся и слышал их короткий разговор. Ивон, застигнутый врасплох страшным известием, не мог заметить волнения вдовы, не ускользнувшего, однако, от наблюдательного Пьера.
Он подошел к торговке, стоявшей уныло, и тихо приподнял за подбородок ее поникшую голову, говоря: – Посмотрите мне прямо в глаза, милая моя, чтоб я вдоволь мог налюбоваться на лицо честной женщины, произносящей страшную ложь.
– Но я не лгу, – бормотала вдова, теряя последние крупицы хладнокровия.
– Пустяки, любезная, вот вы и изменяете себе! Ну так, взгляните на бедного мальчика в отчаянии и решите, не очень ли вы жестоки, упорствуя в своем обмане, – сказал Кожоль самым убедительным тоном.