Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 52)

– Ну же, не браните моего бедного Лебика, – сказала, смеясь, Лоретта. – Он живо исправит свою оплошность, вытерев пол и совершив второе путешествие в погреб, пока вы будете распивать другую бутылку, избегнувшую печальной участи.

Склонив голову, аббат молча оценивал бедственное состояние своей одежды. С замаранных штанов взгляд его машинально перенесся на лужу вина, отделявшую его от Лебика, и с нее – на ноги гиганта.

При виде их он невольно подпрыгнул от изумления.

– Ого! – сказал он, вдруг выпрямляясь.

– Что? – грубо спросил Лебик при этом восклицании.

Не отвечая ему, аббат быстро сказал Лоретте по-бретонски, словно обращаясь к Ивону:

– Любезная госпожа, удалите на минуту этого человека.

Как будто слова действительно адресовались ему, Ивон, желая дать вдове время найти предлог, спросил гиганта:

– Знаешь ли, о чем ворчит кузен?

– Нет, – ответил недоверчиво Лебик.

– Он твердит, что лучше бы это винцо отправилось в его желудок, чем разлилось по полу.

Лоретта подошла к своему слуге.

– В таком случае, – кротко сказала она, – сжалься над отчаянием пьяницы и сбегай поскорей за другой бутылкой. Захвати также из лаборатории губку, чтоб вытереть это пролитое вино.

Лебик вперил недоверчивый взгляд в лицо своей госпожи, но не заметил ничего такого, что дало бы ему повод думать, будто она его подозревает.

– Хорошо, – отвечал он, – иду.

Он удалился.

– Я сделал два промаха, – сказал аббат, как только Лебик удалился. – Первый – обругав на чистом французском языке неловкость этого человека, принимавшего меня за сущего дикаря. Другой – произнеся имя Барассена, так его поразившее, что он выпустил из рук бутылку.

– Вы полагаете, что это имя его взволновало? – спросил Бералек.

– Не то слово! Припоминая его громадные ноги, которые я только что заметил, я уверен, что Лебик и Барассен – одно лицо.

– Об этих-то знаменитых ногах вы упоминали в рассказе о Дюбарри?

– Именно, и если мое предположение справедливо, то вы ненапрасно утверждали, что есть еще один человек, знающий о сокровище.

– Объясните поскорее, – посоветовал Ивон.

Говоря с аббатом, кавалер налил вино из непочатой бутылки в стаканы, потом выплеснул содержимое стакана и бутылки в золу камина.

– Так! – сказал он. – Лебик слишком долго копался в погребе и, вероятно, подмешал своего снадобья в вино. Из осторожности надо воздержаться. Увидав мокрые стаканы и опорожненную бутылку, он подумает, что мы выпили.

– Ну, теперь ему некогда было приготовить нам своего напитка: я слышу его торопливые шаги, – заметил аббат.

– А история Барассена? – спросила заинтересованная Лоретта.

– Ба! – сказал Монтескью. – Я расскажу ее под самым носом плута на нашем языке, называя Барассена именем Жака.

– Хорошо, – сказал Бералек.

Вошел запыхавшийся Лебик.

– Гм! – сказал он. – Я не опоздал?

– Как ни был ты прыток, видишь ли, а мы уже обскакали тебя! – вскричал весело Ивон, указывая на пустую бутылку.

– А! Вы празднуете свое выздоровление, – сказал насмешливо лакей, – остерегитесь, у вас голова не крепка, и вино может вас ошеломить.

«Скотина! – подумал Бералек. – Хорошо я сделал, что выплеснул вино: негодяй его подправил».

– Добрый Лебик, – сказала Лоретта, – может быть, этим господам нужно еще поговорить? Ты так рано встаешь, что мне жаль заставлять тебя сидеть с нами долго. Если тебе хочется спать, то можешь идти в свою комнату.

– Нет, госпожа, мне нужно подождать этого трещетку-модника, чтоб запереть за ними дверь, – отвечал гигант.

– Это верно, – прибавила вдова, боясь настаивать на своем.

Она опять уселась за шитье.

– Теперь, аббат, – сказал Бералек, – поведайте нам историю этого героя… которого мы условились называть Жаком, – в то время как негодяй напрасно будет изощрять свой слух.

– Когда я услыхал шаги присяжных, я, как говорил вам, спрятался под стол регистратора, с которого спускалось сукно и скрывало меня со всех сторон. Только что начались переговоры по ту сторону перегородки, как я услыхал, что осторожная рука толкала дверь в регистратуру, сообщавшуюся через коридор с тюрьмами. Кто-то прокрался в бюро. Сидя под сукном, я видел один пол. Я рассмотрел только две громадные ножищи, которые, приближаясь ко мне, осторожно ступали по полу.

– Ноги вроде тех, которые вы теперь видите? – спросил Ивон.

– Совершенно такие. Владелец этих чудовищных конечностей входил в регистратуру в надежде, что она пуста, и с целью, вероятно, не совсем похвальной… чтоб украсть дельце из портфеля или взломать бюро, потому что при звуке голосов, долетавших из-за стенки, ноги встали, потом повернулись ко мне пятками, как будто хозяин их собирался улепетывать. Но, вероятно, незнакомец заинтересовался предметом разговора, и ноги повернулись опять ко мне носками, потом я увидел на полу два колена и две ужасающие ручищи.

– Он встал на четвереньки? – спросил Бералек.

– Именно. Так тень от его туловища не могла падать за стеклянную перегородку, а он мог удобно подслушивать. С четверть часа, сидя под скатертью, защищавшей меня, я любовался громадной парой башмаков, воспоминание о которых невольно вызвало мой смех.

– И вы не видали его самого?

– Нет, сукно не позволяло мне видеть ничего, кроме ног и объемистых лап, но я заметил глубокий рубец на большом пальце правой руки.

В эту минуту Лебик, немножко всхрапнувший на своем стуле, сказал все еще вышивавшей Лоретте:

– Я поднесу чарочку этому неутомимому болтуну. Может быть, это внушит ему благую мысль убраться поскорее.

Он откупорил бутылку и наполнил стаканы собеседников. Глаза того и другого приковались к протянутой руке, и они увидели на большом пальце застарелый, глубокий шрам.

– При стуке затворившейся за присяжными двери наш господинчик быстро вскочил, собираясь или следовать за ними, или выполнить свой первоначальный план, как вдруг дверь из коридора отворилась и я услыхал голос моего доверенного:

– Что тебе надо здесь, Ба…

Аббат вовремя остановился на этом предательском имени и продолжил:

– Что тебе надо здесь, Жак?

– Я пришел от главного тюремщика за колодничью росписью № 22.

– Проваливай, каналья! И скажи тому, кто послал тебя, чтоб наперед он лучше выбирал своих комиссионеров.

Человек удалился, не говоря ни слова. Тогда я выполз из-под стола, к великому изумлению моего регистратора, спросившего о причине такого странного поведения. Я выдумал, не помню, какую-то басню… что-то вроде того, что оставался один в бюро и испугался прихода этого человека. Регистратор засмеялся.

– Как, сказал он, вы боитесь Ба… нет, Жака, хотел я сказать.

– Что это за человек? – спросил я.

– Неужели вы не знаете? Однако ж его имя вписано на страницы истории нашей революции. Это каторжник, которому поручено было убирать тюрьму Марии-Антуанетты во время ее пребывания в Консьержери. Позднее Фукье-Тенвиль пользовался его услугами для шпионства в тюрьмах, и теперь, кажется, он знает слишком много, для того чтоб прокурор мог равнодушно сносить его присутствие, и потому ищет предлога спровадить его.

Мне пришла в голову одна мысль.

– О, – сказал я, – зачем тут предлог? Довольно одной правды: я уверен, что этот человек прокрался сюда для сообщения с Дюбарри.

– Вот как! Вот! – отвечал в раздумье мой поверенный. – Вот отличное средство выдвинуться, доставив удовольствие прокурору.

Я мало заботился о служебном повышении своего доверенного, мне очень хотелось избавиться от человека, узнавшего в одно время со мной тайну богатства Дюбарри. Поэтому я сыграл на честолюбии регистратора. Он взял перо и самым разборчивым почерком внес имя каторжника во главу реестра осужденных на завтра, который он каждый вечер представлял прокурору.

– Завтра перережут шею этому негодяю, – сказал он с улыбкой, от которой меня пробрал мороз по коже.

– Вот вам и история ноги, – прибавил аббат вставая.

– Надо полагать, что регистратор обманулся в своем предсказании, – заметил Бералек, глазами указывая на Лебика, опять задремавшего на стуле.