Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 29)

Елене нечего было больше разузнавать. Она вышла. Жаваль, следивший за ней, пробормотал:

– Я совершенно уверен, что это шпионка. Ее нарочно послали ко мне, чтоб увериться, не нашел ли я эту… игрушку.

Елена шла с радостью на сердце и думала: «Да, письмо получил он, и он же приходил на свидание. В минуту бешеного гнева я имела глупость заставить Барраса преследовать его. Он бежал от моей ненависти, думая, что я желаю отмстить за…» При воспоминании, которое она пыталась воскресить в себе, Елена заговорила сама с собой тихо, так тихо, что от смущения боялась услышать свои собственные слова:

– Но и после всего этого… рано или поздно… Ведь разве нет в нем сердца?..

И она продолжала свой путь, трепеща от сладостного волнения, от мысли, что тот, кого она считала мертвым, жив.

– Да, Ивон жив. Содержатель этой гостиницы сказал мне, что кавалер был замешан в драке, где он и потерял печатку, попавшую потом в руки Барраса. Игрушка возвратилась к директору. Ее принесла полиция, которая подняла ее на месте борьбы.

В эти минуты лицо Елены сияло, но не той роковой красотой, что накануне вечером ослепила Барраса, а нежной и блистающей улыбкой любящей женщины.

Читатель нас спросит: что же стало с настоящим виновником переполоха, счастливчиком Кожолем, так неожиданно ускользнувшим из рук своих преследователей?

Чтобы объяснить его таинственное исчезновение, нам нужно раскрыть некоторые подробности ночной погони.

Для тех из наших читателей, кто еще помнит, как была перестроена эта часть города, достаточно сказать, что сей уголок Парижа существовал уже лет десять. В наши дни Люксембургский сад здесь окружен решеткой, которая идет от входа в Одеон до бульвара Сен-Мишель. Несколько лет тому назад это пространство занято было домами, продолжавшими улицу Вожирар, потом ставшими частью полукруга площади Сен-Мишель (тогда бывшей на возвышении) и затем образовавшими угол улицы Ада. Возле нее открывался въезд, ведущий сейчас на бульвар Сен-Мишель. Все эти дома принадлежали частным лицам, и их садики сливались с садом Люксембурга. Фонтан Медичи, в то время запущенный и покрытый плесенью, стоял в мрачном сыром углу, с одной стороны закрытом высокой задней стеной частного строения, выходившего на улицу Вожирар.

Таков был еще десять лет тому назад этот угол Люксембургского сада: таким он и остался в 1798 году, с той, впрочем, разницей, что примыкавшие к саду участки земли, позднее отданные под таможни, – в период Директории были застроены маленькими отелями, скрытыми в глубине садовых кущ.

Зажатый преследователями в тупике у фонтана Медичи, Кожоль на минуту прислонился к стене, чтобы перевести дыхание. В стену была врезана кованая решетка, и эта решетка подсказала графу средство спастись.

– Вскарабкаюсь-ка я, – сказал он, цепляясь за узорные прутья.

Лезть по изъеденной червями решетке было опасно, но молодой человек был легок, быстр и хладнокровен. В ту минуту, когда его преследователи достигли подножия решетки, Кожоль уже добрался до верха стены.

Точнее, он принял за стену сада заднюю сторону маленького отеля, возвышавшуюся над террасой, устроенной в итальянском вкусе. Перебравшись через стену, Кожоль ступил на террасу.

– Ну, теперь дела пойдут лучше! – сказал он. – Опасность отступила, но минует совсем только тогда, когда я выйду из этого дома, где прячусь, словно мошенник.

Внутрь террасы вела лестница, по которой Пьер спустился весьма осторожно.

Он тотчас достиг площадки, слабо озаренной светом из приоткрытой двери.

Пьер толкнул дверь и вошел.

Он очутился в прелестно убранной спальне. В этой милой комнатке соединялось все, что могут подарить роскошь, кокетство и изящный вкус. Это было настоящее гнездышко из бархата и шелка. Постель, едва видная за тяжелыми занавесями, была покрыта роскошным шерстяным одеялом, откинутым с краю. Две подушки в изящных кружевах лежали рядышком у спинки. Постель ждала хозяина этого изящно-прихотливого жилища. Алебастровая лампа у изголовья бросала нежный, приглушенный свет на ложе. В этой комнате царил аромат молодости и красоты, взволновавший чувства графа.

«Ах, – подумал он, – я попал в дамскую спальню! – и, глядя на пару подушек, прибавил: – Да, здесь спит дама и… дама замужняя!»

Пока Кожоль внимательно осматривал это дышавшее сладострастием убежище, в котором приютил его случай, – в нижнем этаже вдруг отворилась дверь, и тотчас же на лестнице раздались шаги. Послышался звон стаканов и тарелок, прерываемый взрывами смеха и веселых песен, поразивших слух Пьера.

В то же время чей-то голос, по-видимому, главы этого шумного общества, провозгласил тост:

– Кавалеры и дамы! Я пью за счастливое новоселье Трубадуров.

– В честь Трубадуров! – воскликнул весь хор, и все начали усердно чокаться стаканами.

«Ага! – тотчас пришло в голову Кожолю. – Здесь проводят ночь весело».

Он снова взглянул на роскошное ложе и пару подушек, очевидно, предназначенных для пары голов, и проговорил, смеясь:

– Я нахожусь в гостях у дамы, которая… не слишком-то замужняя, как я предполагал сначала. Без сомнения, это какая-нибудь актриса-комедиантка театра Трубадуров, который переехал с улицы Сен-Мартен на улицу Лувуа.

Как будто нарочно для подтверждения своей последней догадки, он услышал, как женский голос отвечал на тост:

– Ты знаешь, милый Уврар, что ты неправ, предлагая тост за процветание театра Трубадуров.

– Почему же, восхитительная Пусета?

– Потому что ты желаешь, чтобы тебя высекли розгами, мой милый капиталист!

– А! В самом деле?

– Да. Чтобы привлечь толпу в наше новое помещение и утопить Фейдо и Монтасье, наш театр очень рассчитывает на один проект, который сильно развеселит публику, – ручаюсь тебе.

– Какой это проект, раскрасавица моя? – спросил голос, принадлежащий тому, кого называли Увраром.

– А вот какой: проект беспощадных насмешек над поставщиками, капиталистами и выскочками. Мы повторим также пьесу под названием «Мадам Анго». Она посрамит вас самым блистательным манером, вас, выскочек слишком скоро наживших богатства.

– Это невозможно.

– Молчи! Спроси у Ода, правду ли я говорю.

– Да, – подтвердил голос того, которого мадемуазель Пусета называла Одом. – Да, гражданин Уврар. Идея обличить выскочек, возомнивших себя важными птицами в наши времена, идея сыграть на их пороках появилась на театре Трубадуров – театре, успехам которого я имею честь способствовать.

«Экая кляча, этот Од! Небось себя выскочкой не считает!» – подумал Кожоль, который старался не пропустить ни слова из этого разговора.

– А когда успех «Мадам Анго» поблекнет, – продолжал Од, – я и тогда сумею извернуться. Я рассчитываю предложить для театра серию пьес, которые, несмотря на разные сюжеты, будут иметь одного главного героя, для которого я придумаю забавное имя.

– А как назовешь ты этого героя? – спросил один из собеседников, подстрекаемый любопытством.

– Я дал ему имя «Кадет Руссель». Это будет творение, которое наделает шума.

Чтобы не заходить далеко, мы приведем здесь один факт из жизни господина Ода, автора «Кадета Русселя» – цикла из пятнадцати пьес, позднее разыгранных в театре Монтансье, который выкупил их у театра Трубадуров.

Од был ужасным пьяницей – до тридцати лет. Он особенно любил кабачное пьянство, темные дома и страшные притоны и был отчаянно весел в любой компании негодяев. В одном из подобных грязных притонов он однажды увидел, что какой-то отвратительный негодяй бьет женщину, худую, болезненную и изнуренную нищетой.

Он решил заступиться за женщину.

– Зачем ты вмешиваешься? – удивился негодяй. – Разве я не имею права бить мою жену: это ведь мой товар.

– А! Это твой товар! Ну, так я покупаю его у тебя, – сказал спокойно Од.

– Вот как! А что бы ты дал за него? – спросил удивленный муж.

– Да надо сначала хорошенько рассмотреть вещь, – возразил покупатель.

И он начал вертеть несчастную женщину так и сяк, как смотрят собаку на ярмарке.

После обстоятельного осмотра, Од сделал презрительную гримасу.

– Она не стоит больше двенадцати франков! – сказал он.

– Ну, по рукам! – воскликнул муж.

Од отсчитал деньги, положил их на стол и повел за собой свою покупку. Та даже не поморщилась, потому что у нового владельца ей, во всяком случае, не могло быть хуже, чем у прежнего.

Од прожил с купленной им женщиной тридцать восемь лет. Она родила ему детей и сделала его совершенно счастливым. Она отучила Ода от пьянства. Она, конечно, боялась, как бы в минуту опьянения он не вздумал продать ее точно так же, как вдруг решил купить; она знала, что тогда потеряет превосходного человека, ну, может быть, немного тщеславного. Человека, который стал творцом народного героя «Кадета Русселя». Он по закону женился на ней, лежа уже на смертном одре.

Просим читателя простить нас за это отступление, прервавшее нить нашего рассказа. Но так как мы изучаем интересную эпоху в ее целости, то не должны пренебрегать оригинальными ее чертами, какие могут нам встретиться.

Возвратимся к разговору за ужином, подслушанному Кожолем в доме, который, по-видимому, служил приютом стольким веселым гостям.

– Так вы, – продолжал голос Уврара, – осыпаете нас насмешками, – нас, бедняг-капиталистов?

– Да, толстяк мой, милый мой, премилый мой! – отвечал целый хор женских голосов.

– Ну! Ты ведь не будешь назван по имени в «Мадам Анго», а публика все-таки вас узнает, тебя и Сегэна, – прибавила мадемуазель Пусета.