Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 103)

– Я приму ее вежливо, ничего не скажу об вашем визите и спрошу ее адрес. Видите – я понял? – ответил, как вытверженный урок, без запинки, Жаваль: новый припадок страха опять развязал ему язык.

– Прощай, Страус. Выкажи мудрость змеиную… потому что Директория следит за тобой, – проговорил Пьер на прощанье.

У несчастного Жаваля не осталось сил проводить его. Он опустился в изнеможении на один из ларей в прихожей и, жалостливо охая, говорил:

– Но, Боже милосердный! Директория глаз с меня не спускает… так и торчит возле меня.

А Кожоль продолжал между тем свой путь к улице Мон Блан, рассуждая:

– Если Бералек забыл Елену, то она, напротив, любит его больше прежнего и очень желает его видеть.

Сделав шагов десять, он остановился в раздумьи.

– Какая же это интересная новость, которую мадемуазель Валеран желает сообщить Ивону? – прошептал он.

Против воли он чувствовал смутное беспокойство. Он боялся, что, заняв место друга, навлек на Ивона какое-нибудь несчастие.

– Ах! – решился он. – Я узнаю в чем дело. Если Жавалю удастся получить адрес, я увижусь с Еленой прежде, чем она отыщет Бералека.

Остановившись в начале улицы Мон Блан, Пьер задумался о другом деле.

– Теперь, – произнес он, – надо узнать, что связывало несколько лет назад Сюрко и его соседа Брикета.

Через несколько минут Кожоль входил к вдове, которая на этот раз сидела за конторкой в лавке.

– Хозяйка, вот этот гражданин приходил вчера за заказом Пиктюпика из Ренна, – доложил приказчик, узнав молодого человека.

– Но, гражданин, – возразила вдова, – тут, конечно, какая-то ошибка, потому что я не получила заказа из Ренна и никогда не слыхивала о Пиктюпике.

– Как? А он писал, что был другом вашего мужа и покойного Сюрко. Через него я узнал даже, что Брикет и парфюмер были закадычные друзья. «Ты увидишь, – говорил он мне, – это – Орест и Пилад, Кастор и Полукс, два пальца на одной руке… никогда никакого разлада не было между ними!»

– Это правда, – отвечала галунщица. – Они всегда жили дружно… не считая одной ссоры, продолжавшейся два дня, не больше, потому что Сюрко сознался, что был неправ.

– О, вероятно, по чистым пустякам… какое-нибудь денежное дельце? – спросил Кожоль, весь внимание.

– Конечно, да: дело шло всего лишь о найме погребов.

Услыхав, что вдова говорит о найме погребов, граф едва удержался от торжествующего возгласа.

– Ага! – сказал он. – Ваш покойный муж хотел снять погреба парфюмера?

– Нет, совсем наоборот: Сюрко хотел снять наши великолепные поместительные погреба. До нас дом принадлежал одному свечному фабриканту, которому нужны были эти просторные подвалы, для его производства. Для нашей же торговли они были совершенно бесполезны, и мы не знали, что с ними делать.

– Гражданин Брикет, по-видимому, не любил выпить.

– И то. Для нашего запаса вина довольно было самого маленького погребка. А остальные стояли пустые, когда Сюрко предложил однажды отдать их ему внаем, на что Брикет с радостью согласился.

– Как! Сюрко понадобилось столько погребов для его косметического магазина? Это меня удивляет.

– О, тут и речи не было о магазине. В ту эпоху – это было во время Террора – Сюрко, имевший многочисленных друзей и покровителей в Комитете общественной пользы, ожидал, что ему дадут не помню какой подряд для войск. Предвидя, что ему будут нужны обширные помещения для будущих продуктов, он вспомнил о наших погребах – они ведь очень поместительны и идут до самых подземелий глухого переулка Тэбу. Вот Сюрко и сделал предложение, а Брикет принял его. Ударили по рукам, как водится между старыми друзьями… и дело было в шляпе…

– Да, как будто нотариус скрепил его, – прервал Кожоль, смеясь.

– К сожалению, нет. Брикет лучше бы устроил это дело у нотариуса. Мы замуровали вход с нашей стороны, Сюрко пробил его с своей – и Брикет и я аплодировали себе, устроив выгодное дельце. Но, недели две спустя вдруг является Сюрко и объявляет, что подряды, на которые он надеялся, прошли мимо его носа, и погребов наших ему не нужно. Брикет побагровел от досады как рак; но ведь бумаги мы не подписывали, и пришлось проглотить пилюлю. Впрочем, Сюрко был довольно честен. Он переделал все по-прежнему и предложил порядочное вознаграждение, поэтому Брикет согласился взять назад свои погреба. Это единственная ссора, возмутившая их дружбу.

– Так что, эти погреба и теперь при вас и вы не знаете, как употребить их? – спросил граф, с любопытством слушавший рассказ.

– Да нет же, нет! – сказала, смеясь, вдова. – Сюрко принес нам счастье. Через шесть месяцев нам удалось сдать их.

– Соседу слева?

– Нет, не ему. Я ведь говорила вам, что наши погреба занимали много места и что они сообщались с подвалами домов глухого переулка Тэбу, за нами.

– Так это какому-нибудь домовладельцу из Тэбу вы сдали их?

– Именно. Содержатель трактира «Черный баран» занял их.

– Кажется, эта гостиница «Черный баран» довольно приличная?

– О, нет! Здание неважное… Да что! Ведь переулок Тэбу, подумайте сами, шесть месяцев тому назад даже не был вымощен. Посетителями «Черного барана» были извощики, разнощики, приезжие ярмарочные торговцы и тому подобный нищий сброд.

– Трактир отбросов общества – бродяг?

– Да. Надо надеяться, переулок только выиграет, лишившись некоторых зданий, которые скоро сроют. Теперь, ровно месяц, это уже не мрачный переулок, а улица Гельдер, выходящая на бульвар.

– Но, гражданка Брикет, зачем же трактирщику «Черного барана» такие большие погреба при его незначительной торговле?

– Во-первых, весь этот сброд поглощает вино бочками. Потом, я думаю, что хозяин принимает иногда и контрабанду, которой промышляют все его посетители – разносчики, развозчики и прочие, и им нужно место для хранения товаров. Во всяком случае, дела трактирщика идут хорошо, потому что, с тех пор как я вновь замуровала вход в погреба, вот уже четыре года гражданин Купидон ни на один час не задерживал платы.

Кожоль вздрогнул.

«Где, черт побери, слышал я это имя?» – тотчас подумал он.

– Да, гражданин Купидон – образец точности… Жаль, нельзя сказать, что он – образец красоты, потому что его срезанный нос просто отвратителен, – прибавила, смеясь, галунщица.

Упоминание о срезанном носе воскресило в памяти графа одну сцену. Он живо представил себе остановку в гостинице, где посреди двора ему накрыл завтрак этот самый Купидон. Затем товарищи Точильщика, чтоб провести Пьера, посадили его в мешок и заставили пропутешествовать так целый день, чтоб посадить в подземелье соседнего дома.

– Э-ге! – произнес он. – Мне сдается, что я знаком с этой гостиницей «Черный баран», гражданка Брикет. Внутри есть двор, обнесенный четырьмя высокими, старыми строениями, двор наводящий уныние и молчаливый, как сама тюрьма, не правда ли?

– Да, это правда. Когда попадешь туда, так и кажется что находишься за тридевять земель от Парижа. Но, несмотря на это, двор всегда полон людей.

«Э, – подумал Пьер, – все клиенты „Черного барана“ напоминают товарищей Точильщика, превратившего гостиницу в казармы».

Как будто все слышанное нисколько не касалось его, граф вернулся к началу разговора.

– Итак я передам Пиктюпику, что вы не получали его письма о заказе.

– Надо полагать, что его письмо попало в руки шуанов и поджигателей, которые останавливают и грабят почтовые кареты на всех дорогах к Парижу.

– Очень может быть. Я напишу ему, что вы овдовели…

– Ну! Неизвестно еще – вдова ли я, – сказала галунщица с грустной улыбкой.

– Но… так как вы потеряли мужа…

– Да, я его потеряла, но нет никаких доказательств, что он умер… тело его не нашли. Однажды вечером он ушел, и с тех пор я его не видала.

– А часто он выходил ночью?

– Под конец, да… когда он страдал нервами. Представьте, что мой бедняга не мог спать. Как только он ложился в постель, сейчас с ним начинались припадки нервного раздражения и он уже не мог усидеть на месте. Тогда он вставал и ночью надолго отправлялся гулять, чтоб хорошенько устать перед сном. Иногда он возвращался измученный, весь в грязи, как пудель: всю ночь напролет он мотался по улицам, чтоб успокоить нервы… После этого он засыпал.

Кожоль, зорко смотревший на продавщицу, желая убедиться в правдивости ее слов, понял, что она не лицемерила. Бывший поджигатель умер, оставив свою жену в неведении, что ночные прогулки совершались отнюдь не для успокоения нервов.

– Но Брикет, засыпая днем, уже не мог вести свою торговлю? – спросил он.

– Да, но я должна сознаться, что у нас в доме никогда еще не бывало столько денег. Мой бедный муж говорил, что у него в городе нашлись два-три богатых покупателя, и с ними он вел крупные дела… Но я их никогда не видывала ни до, ни по смерти Брикета… да точь-в-точь как этого Пиктюпика, который, по-вашему, был истинным другом моего мужа, а между тем тот о нем и словом не обмолвился.

– Я наипшу ему: может быть, он решится сам приехать сюда ради своего поручения.

– Очень желаю этого, гражданин, потому что торговля идет как-то плохо. При жизни мужа мы охапками загребали деньги, а теперь они очень редки.

– Ну так, прощайте, гражданка, – сказал молодой человек, поспешивший выйти, чтоб не слышать жалоб продавщицы.

Пройдя несколько шагов, отделявших его от дома Сюрко, Пьер прошептал:

– Вдова – честная женщина, но ее возлюбленный Брикет – отъявленный мошенник, которого Точильщик завербовал в свою шайку.