Эжен Дени – Магистр ордена Святого Грааля (страница 2)

Завтра, однако, что-то должно было произойти, что-то впрямь важное, фон Штраубе уловил это в том прахе слов, который нынче не то с умыслом, не то по нечаянности просыпал граф Литта. И сразу как почтительны стали с ним братья Жак и Пьер, прежде его почти не замечавшие. И даже за бельмами всегда сурового отца Иеронима с вечера он видел что-то похожее на благорасположение к своей персоне.

Быть может, действительно завтра он благодаря своему Die grosse Zweekbestimmung сумеет чем-то помочь ордену, уже более двадцати лет после потери Мальты вынужденному скитаться по всей земле, а заодно сможет хоть немного приоткрыть завесу некой огромной тайны, его, фон Штраубе, с детства окружающей.

О, ради такого он готов был на что угодно — второй год мерзнуть в этой самой северной столице мира, где небо всегда настолько серое, что почти никогда не видно звезд, постигать этот странно звучащий язык и эти во многом непостижимые нравы, даже подобно комедианту бряцать завтра рыцарскими доспехами, как распорядился тот же граф Литта, ради такого он был готов.

Завтра состоится долгожданная аудиенция, которую им даст император этой необъятной страны. И он, фон Штраубе, закованный в латы, должен будет, припав на одно колено, произнести те слова, что долго заучивал и не раз повторял придирчивому комтуру: «Ваше императорское величество, все рыцарство ордена с трепетом приветствует властелина, чья благословенная Богом страна…»

Как там дальше? Надо, пока свечу не погасил, еще раз перечитать, чтобы укрепилось за ночь.

Так фон Штраубе и поступил.

Оттого сон, который наконец стал его понемногу забирать, был томительный, без сновидений, заполненный лишь какими-то смутными предощущениями, в которые то и дело вкраплялись эти слова:

«…чья благословенная Богом страна раскинулась меж всеми четырьмя великими океанами земли во славу всего христианского мира…»

Завтра… Что-то будет завтра?..

(et cetera, et cetera)

«Between four great oceans?!»^[5] — сквозь опущенное забрало насмешничал рыцарь в черных доспехах, выгарцовывая у барьера на вороном коне. И, переходя на русский язык, с британской, однако, язвительностью прибавил: — Видимо, Индийский океан, брат мой, вы также включили в свои владения? Коли вы не осведомлены, смею вас заверить, между сим океаном и вашими владениями пролегает Индия, коя, позвольте вас просветить, пока что принадлежит…»

Это он, британский Георг, сколько бы он ни прятал лицо свое под черным забралом!

Довольно же слов! Копья наперевес! Пускай рыцарская удача рассудит, кто прав!

Понеслись!.. Под НИМ — конь белый, белее снега. И доспехи ЕГО серебряные разбрызгивают солнечный свет. И летит ОН на черного Георга Британского, как на крыльях, подобно божьему архангелу Михаилу. Недаром же имя этого архангела-воина носит и рыцарский замок ЕГО.

Сшиблись с грохотом. И вот уже поверженный черный британец вьется по земле у ЕГО копья, как змей у копья святого Георгия. Полная виктория!

Ну и как, помог вам ваш Parliament^[6], милорд? И где ваша Индия? Там ли вы ее, милорд, ищете — под копытами моего жеребца?.. О чем вы причитаете из-под копыт? Где ваш надменный тон? «Pity for те, emperor! I ask of mercy!^[7]» — ax, вот о чем вы теперь!..

…Что это, однако, что?.. Померкло солнце, тьма окутала ристалище, тугая, тесная тьма. И как тогда, годы и годы назад, шаги кого-то огромного впереди, с кем не разминуться в этой тесноте.

Он тяжело ступает навстречу, а ты, уже не великий ТЫ, а совсем крохотный, ты сжимаешься в необъяснимом ужасе, чтобы сделаться еще меньше и незаметней.

Однако ОН, СТУПАЮЩИЙ, останавливается рядом с букашечным тобою и произносит голосом… О, ты никогда не слышал его, но ты, как и тогда, узнаёшь его по голосу… «Бедный Павел, бедный, бедный князь!..» — печально произносит ОН, твой могучий прадед, и проходит сквозь эту тьму мимо, обращая стоячий воздух в ветер колыханием своего плаща.

О чем он, великий прадед? Но ты, как и тогда, не спросишь, голос твой слишком слаб для этого. Только плащ впереди полощется на ветру, как военный стяг…

…Как всегда при этом видении, в последнее время повторявшемся все чаще, император, не успев до конца пробудиться, вскочил на постели во весь рост и прижался к холодной стене, словно пропуская мимо себя могучую тень. Полное пробуждение настало позже. И тогда он, вновь улегшись под пуховую перину, стал раздумывать о мрачных пророчествах, уже давно клубившихся вокруг него.

Кому это вздумалось (нынче и не вспомнишь) явить ему прорицателя по имени Авель? А тот возьми да и напророчь, что-де царствовать тебе общим счетом четыре года, четыре месяца и четыре дня. Император был крепок здоровьем, и никакая хворь не могла бы свести его в могилу за столь короткий срок. Что же разумел дурак Авель?

Да ясно же что! То самое, за что и гнить ему, дураку, в остроге до скончания века…

А прежде Авеля кликуши какие-то пели ему недоброе: в пенье том вроде как царствия лишали, но то давно уж было, еще в гатчинскую бытность. Не иначе как матушка расстаралась их к нему подослать.

Ну а это, вчерашнее, и ни к чьему умыслу не пристегнешь. Супруг, Марии Федоровны развлечение, — гадательная книга царя Соломона. На страницу шарик из хлебного мякиша кидаешь — он и указует грядущее. Забава, не более. Вот и он давеча позабавиться возрешил. Да только забава получилась невеселая. Шарик покатался немного и уткнулся в ответ, самый из всех короткий. Всего-то в нем три цифры и было: 444. Три четверки. Неужто те самые Авелем отмеренные четыре года, четыре месяца и четыре дня?

Книгу бесовскую повелел тотчас спалить в камине, дабы государыня дуростям более не предавалась, однако же запало в душу, до сего часа не унять.

Хотя вообще-то император благоговел перед тайнами. Но не пред такими же! Нет — перед истинными, великими, перед самыми непостижимыми тайнами бытия, какие дуракам наподобие Авеля и не грезились, перед мистическими тайнами алхимии и кабалистики, перед умеющими себя охранять тайнами древних веков…

Лишь тут он вспомнил о завтрашней аудиенции и мысленно одобрил себя за то, что дал согласие на нее.

Мальтийский орден святого Иоанна Иерусалимского — это вам не лапотник Авель, возомнивший себя провидцем; это само средоточие тайн, овеянных веками. Слышал он, что и тайны уничтоженных в давние времена тамплиеров также перекочевали туда, на Мальту.

И вот ныне этот орден после происшедшей там, на Мальте, le revolution (боже, и туда добралась!) покорно просит приютить его на брегах Невы. Да не просто приютить, а еще и возглавить! Что ж, орден славный, прошедший через Крестовые походы, ничем не замаравший рыцарскую честь. И не приютить его было бы не по-рыцарски.

Католический, правда, орден-то, и возглавлять его православному государю — оно, быть может, как-то…

Но ведь и то сказать: не языческий орден — христианский. И всем католическим государям будет в пику, что праведный орден обрел пристанище не в их владениях, а на сей угодной Богу земле.

Что еще хорошо — это как мудро решили вместе с Ростопчиным обставить сию аудиенцию. Так, чтобы митрополиты не роптали между собой. Вроде как никакой такой аудиенции — случайно забрели странствующие по свету рыцари, такое вот Божие провидение; отчего ж в таком случае государю-рыцарю их и не принять?..

А гроссмейстер Мальтийского ордена и в титуловании весьма недурно звучит. Император к сорока девяти своим титулам мысленно приставил и этот — выходило нехудо, очень даже нехудо…

Мысли об этом настолько ублагостивили его после давешнего наваждения, что снова потянуло в сон, и Морфей не замедлился, начал вязать своими путами, попавши в кои, уже не различаешь, где сон, где явь.

Вот он, австрийский Франц Третий… Миг назад лишь едва-едва подумалось о нем —

              и вот он уже, поглаживая эфес шпаги, стоит, вызывающе ухмыляется.

А вы не ухмыляйтесь, венский братец! Или на ухмылки вы только храбры?

Коли угодно — шпаги наголо! Jetzt werden voir vom Degen Ihre Backenbarte schneiden!^[8]

И что за стойка-то у вас? Кто так, право же, держит шпагу? Перед вами не шенбрунский щеголь и не какой-нибудь провинциальный бретер, перед вами истинный рыцарь, император величайшей в мире империи. Вдобавок — позвольте вас просветить — великий магистр древнего рыцарского ордена святого Иоанна Иерусалимского — вот, в конце концов, кто перед вами, Der osterreichische Esel mit der Krone auf dem Kopf^[9]!

Ну же! Ну! И не до первой крови, а до полной виктории! Осторожничать не в моем нраве!.. Отступаете? А мы вот так! Вот так! Вот так!..

старейший рыцарь, а также иерей и хранитель тайн ордена, 90 лет

Когда глаза твои слепы, то ночь предпочтительнее дня, ибо ночная тишь избавляет разум от мирской суеты, делает его неподвластным никому, кроме Господа. И чувство такое, будто на эти часы, пока укатывается на покой дневное светило, прозревают бельма твои.

Слеп он, дважды слеп был нынешним днем, отец Иероним, когда комтур Литта обволакивал словесами, а сам он, старейший из рыцарей, столько повидавший на своем веку, покуда был зряч, не сразу за теми речами распознал мирское, суетное, ведущее к спасению лишь бренной плоти ордена, но никак не духа его.

Да, благословенная Мальта потеряна для них, и похоже, что потеряна навсегда, — тут комтур, пожалуй, прав. Иссякла с веками плотская мощь ордена, позатупились мечи, и когда четверть века назад мальтийские смерды поднялась против орденской власти, недостало у монахов-рыцарей силы укротить их, как не раз укрощали встарь. Зачах орден, как зачахло все славное рыцарское в мире.