Эйлин Гудж – Чужие страсти (страница 92)

— Помнишь, я рассказывала тебе, что мы с мамой пошли жить к нашим родственникам, когда я была в твоем возрасте? — начала она, обращаясь к дочери. Феба кивнула, неотрывно глядя на нее. — Но я тебе не говорила, что мой дядя… Дядя Рэй… — Одно только произнесенное вслух ненавистное имя заставило ее дрожать. — Он изнасиловал меня. — Ее голос был настолько тихим, что его почти не было слышно, но слова эти произвели эффект взорвавшейся бомбы. Все замерли, а Феба издала легкий стон. — Он брал меня с собой в свои командировки, и мы останавливались в придорожных мотелях, где он… он делал со мной эти вещи… вещи, о которых я не могла рассказать даже своей маме. Она тогда умирала, и я боялась, что, если признаюсь, это убьет ее еще раньше. Поэтому я держала все это в себе. И никогда не рассказывала об этом ни одной живой душе. До сегодняшнего дня. — Абигейл откинулась на спинку кресла; она была совершенно обессиленной, как будто только что произнесла длинную речь.

— Боже мой. Мама. — Феба, потрясенная, не сводила с нее глаз.

Все молчали. Ошарашенный тем, что ему довелось услышать, Кент сидел, качая головой, и изумленно смотрел на Абигейл, тогда как доктор Эрнст разглядывал ее с явным интересом.

— Я хотела сказать тебе, дорогая, что я все понимаю, — продолжала Абигейл. — Мне тоже тогда было ужасно стыдно. Я думала, что это в какой-то степени и моя вина. — Она посмотрела на Кента и добавила: — Я даже не могла собраться с духом, чтобы рассказать об этом твоему отцу.

— Жаль, что ты этого не сделала, — произнес Кент пустым голосом, в котором слышалось осуждение.

— Мне тоже жаль. — В глазах ее было раскаяние.

— А что стало с ним? — спросила Феба.

— С дядей Рэем? — Абигейл покачала головой; стыд, который она когда-то ощущала так остро, вытекал из нее, словно гной из застарелой раны, вскрытой скальпелем. — Не знаю. Нет нужды говорить, что после того как я уехала оттуда, у меня не было желания связываться ни с ним, ни с моей тетей. Я только знаю, что сейчас они оба уже умерли.

— Я бы хотела, чтобы мистер Гварнери тоже умер. — Феба, которая всего несколько минут назад сидела ссутулившись и смотрела в пол, источая волны ненависти к самой себе, сейчас выпрямилась. В глазах ее горел гнев. — Почему я должна торчать в этой психушке, тогда как он продолжает жить своей жизнью, словно ничего не произошло?

— Вот это уже совсем другая позиция. — Лицо Кента несколько просветлело.

— Не волнуйся. Ему не удастся так легко отделаться, — пообещала Абигейл.

Но Феба уже спряталась в свою ракушку и капризно спросила:

— Но вы ведь не будете ему рассказывать?

Интересно, подумала Абигейл, чем вызвана такая реакция: она боится быть выставленной на всеобщее обозрение или просто защищает своего учителя? Видимо, понемногу и того и другого. Однако обсуждать это не приходилось.

— А я и не собираюсь ничего говорить, — твердо произнесла Абигейл. — Он сам все расскажет в суде.

После приема у доктора Кент проводил Абигейл до стоянки. Медленно идя рядом с ним, она чувствовала себя напуганной и выдохшейся, как будто работала сутки напролет без отдыха, заправляясь одним только кофеином. Что касается Кента, то за последний час он очень изменился и выглядел постаревшим лет на десять: плечи его поникли, а на лице появились глубокие морщины, которых она раньше не замечала.

— Если бы я мог, я придушил бы этого ублюдка голыми руками, — со злостью прорычал он, когда они шли по дорожке.

«Это первый раз, когда он, наверное, пожалел, что дал клятву Гиппократа», — подумала она.

— По меньшей мере мы получим удовлетворение, когда увидим его раздавленным, — напомнила ему Абигейл. Доктор Эрнст уберег их от необходимости звонить в полицию. После приема он пригласил их с Кентом к себе в кабинет и сказал, что он уже сообщил об этом властям, как того в подобных случаях с несовершеннолетними требовал от него закон. Из его слов следовало, что ордер на арест учителя Фебы мог быть предъявлен ему уже в тот самый момент.

— А как ты? С тобой будет все в порядке? — Кент бросил на нее озабоченный взгляд.

— Меня немного трясет, но я держусь, — ответила Абигейл.

— Хорошо. Потому что я хотел бы разобраться, что там только что произошло. — Он резко остановился, и его глаза, унылые и безжизненные всего минуту назад, яростно загорелись. — Господи, Абби, я не могу поверить, что ты скрывала все это от меня столько лет. Такие важные вещи! Ты можешь объяснить мне, почему я узнаю об этом только теперь?

Она посмотрела ему в глаза и увидела за этой яростью боль. Она вздохнула.

— Я сама хотела бы знать, что тебе ответить.

— Ты думала, что это как-то повлияет на мое отношение к тебе?

— Нет, дело не в этом. Я хотела рассказать тебе. Просто я… — Она беспомощно пожала плечами. Как объяснить ему необъяснимое?

— Боже, когда я думаю про все эти годы… — Кент покачал головой, а затем добавил уже более нежно: — Знаешь, ты ведь могла рассказать мне. И я бы не стал любить тебя меньше, поверь. Если уж на то пошло, это могло подтолкнуть меня любить тебя еще сильнее.

Абигейл отвела взгляд в сторону. Ей трудно было смотреть ему в глаза и видеть в них замешательство и боль, которую она причинила. Вместо этого Абигейл стала разглядывать лужайку и прогуливающихся по ней посетителей, наслаждавшихся солнечной погодой. Она заметила идущую рука об руку пожилую пару, на которую обратила внимание еще по дороге сюда, а затем светловолосого мальчика, играющего со своим золотистым ретривером. И пес, и мальчик с одинаковым восторгом реагировали на каждый бросок мяча; ребенок смеялся, а его четвероногий друг несся через всю лужайку, чтобы принести его обратно. «Простые удовольствия», — подумала она, на мгновение прикрыв глаза. Потом Абигейл попыталась вспомнить моменты в своей жизни, когда она не стремилась к какой-то цели, подстегиваемая амбициями. Когда она не считала, что Абигейл Армстронг, имеющая свою торговую марку и созданная для общественного потребления, предпочтительнее, чем прятавшаяся за ней, словно Волшебник из страны Оз за своей занавеской, хрупкая женщина, способная совершать ошибки.

— Теперь я это понимаю, — сказала она, вновь переводя взгляд на Кента. — Проблема была не в тебе. А во мне. Я недостаточно любила себя.

— Ох, Абби. — Он притянул ее к себе и обнял.

— Думаю, что какая-то часть меня навсегда останется той девочкой, которая будет во всем винить себя, — прошептала Абигейл в пространство между его плечом и шеей — безопасное место, куда она за все эти годы шептала свои самые сокровенные мысли бесчисленное количество раз. — А теперь, когда я знаю, что могла уберечь от таких вещей нашу дочь, если бы предупредила ее о мужчинах, подобных моему дяде… — Ее охватил такой глубокий приступ раскаяния, что она едва не задохнулась и несколько секунд не могла сказать ни слова. — Вместо этого я обманывала себя. Я считала, что, дав дочери такую жизнь, которой у меня самой никогда не было, смогу каким-то образом уберечь ее от беды. Этого я себе действительно никогда не прощу.

Кент отстранился от Абигейл, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Абби, мы с тобой не Господь Бог. Мы не в состоянии защитить ее от всего, — сказал он. — Помнишь, когда она в третьем классе упала с лестницы для лазания и сломала запястье? Мы тогда тоже винили себя.

— Только сейчас речь идет не о сломанной косточке, — возразила Абигейл, — и поправить все намного труднее.

Он вздохнул.

— Я знаю. Вот и скажи мне, что мы должны сделать? — За все время, сколько она его знала, Кент впервые выглядел таким растерянным.

— Любить ее, вот и все, — ответила она, вспомнив вчерашние слова Лайлы. — Сделать так, чтобы Феба знала, что она может прийти к нам с нем угодно, даже если об этих вещах тяжело будет услышать.

— Думаю, что именно так мы и поступаем.

— Тогда нам нужно делать это еще более усердно.

Кент задумчиво кивнул, но взгляд его оставался встревоженным. Спустя какое-то время, когда они продолжили свой путь по дорожке, он вновь обратился к ней:

— Абби, ты не думаешь, что нам с тобой следует повременить с разводом? Я не хочу, чтобы Феба оказалась в еще более сложной ситуации, чем та, что уже есть. Да и ты тоже… — В ожидании ее реакции он бросил на нее вопрошающий взгляд.

Абигейл с трудом старалась скрыть удивление. Может, Кент передумал относительно своего ухода? Может, у них с Шейлой все не так уж замечательно? При этой мысли внутри поднялась горячая волна ликования, но это быстро прошло. Речь шла не о застрявшей сделке, которую можно было вернуть за стол переговоров. И не о том, чтобы сделать так, как было бы лучше для Фебы. Чего хочет она сама? Любит ли она Кента по-прежнему? И любит ли ее он?

С чувством сожаления Абигейл поняла, что если она и любит Кента, то это уже иная любовь, не та, которая могла бы поддержать их брак. Между ними действительно все было кончено. Они оба ушли слишком далеко. А то, что они чувствовали сейчас, было их общей тревогой за дочь и, возможно, далеким отголоском того, что было между ними когда-то.

Ее мысли вновь вернулись к Вону. Что-то внутри у нее то взмывало, то стремительно неслось вниз, словно испуганная птица. А вместе с этим, проскользнув мимо часового на границе меж тщательной рациональностью и необузданной территорией в ее сердце, пришло осознание, что именно он является тем человеком, с которым она хочет разделить свою жизнь, — чего бы ей это ни стоило. Мысль об этом была такой пронзительной, что Абигейл восприняла ее как сбивающий с ног порыв ветра. Ей потребовалось какое-то время, чтобы ответить Кенту.