Эйдзи Микагэ – Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 7 (страница 50)
Внезапно на меня накатывает буря эмоций. Мне в голову врывается образ: я вижу себя, глядящего на Дайю сверху вниз и неустанно пинающего его ногами, пока тот не прекращает попытки встать. Мне даже не нужно полностью вспоминать произошедшее, чтобы понять, что я сделал.
_Я___т_о_т,___и_з_-_з_а___к_о_г_о___о_н___с_т_а_л___т_а_к_и_м.
– А… АААААААААА!.. – ору я. Ору и не могу остановиться, хоть и понимаю, что в этом нет смысла. Не переставая рыдать, я падаю на колени и упираюсь лбом в пол.
– …Отонаси. Это с ним часто происходит? – спрашивает он, сконфуженно глядя на меня.
– Нет… такую реакцию я у него вижу впервые.
Мне нет прощения. Я угробил жизнь этого человека из-за своих эгоистических желаний. Нет, не только его. Я пожертвовал огромным количеством людей. Вот доказательство – я помню, как убивал и убивал. И помню, как в результате этого остался совершенно один.
Все это я сделал из желания быть с той, кого люблю.
Аах… я худший грешник на всем белом свете.
– Похоже, Кадзуки так себя ведет, потому что винит себя.
– Ясно… – бормочет незнакомец и хватается за поручни своей койки. Стиснув зубы, он изо всех сил напрягает руки. – У тебя были собственные твердые убеждения. Эгоистичные убеждения, наверняка, и поэтому я понимаю, что ты винишь себя за то, что их придерживался. Но задним числом я вижу, что твои убеждения помогли нам всем. Не думаю, что это случайность. По сути своей твои убеждения правильные, хорошие.
И, произнеся эти слова, он встает. Хоть его и шатает, но все же он стоит на собственных ногах.
– Д-Дайя… встал?.. – ошарашенно произносит Коконе, и на глазах у нее выступают слезы.
Дайя коротко улыбается ей и кладет руку мне на голову.
– Как видишь, я могу встать. Я буду вставать снова и снова. Все благодаря тебе, Кадзу. Я давно уже тебя простил.
– И я, – добавляет Коконе, утирая слезы.
Простили?
Они меня простили?
Мне правда можно в это поверить? Меня правда можно так баловать?
Когда я поднимаю голову, он снова протягивает мне руку.
Его рука такая же тощая, как в прошлый раз, и так же дрожит, но я отчетливо вижу силу воли в его глазах.
Я нерешительно беру его ладонь в свою. Это ладонь Дайи Омине, которого я знаю.
Наконец я смог совместить этого человека и Дайю Омине.
Ах…
Он Дайя.
Дайя простил меня.
После того дня мои мысли стали гораздо организованнее – почти весь туман из моей головы исчез. Я начинаю учиться фильтровать внешнюю информацию и привыкаю к жуткому многообразию цветов в мире. Я даже могу в одиночку выйти из дома, если наберусь храбрости.
И я встречаюсь с множеством людей. Один раз я навестил Касуми Моги в большом учреждении под названием «реабилитационный центр», где было очень много людей в инвалидных колясках. Она с радостью рассказывала мне о своей теперешней жизни, хотя все, что я про нее помню, – это что она раньше была моей одноклассницей. Но когда я покраснел из-за ее милой улыбки, Мария стукнула меня по голове, а ведь обычно она со мной ласковая. Еще мы ездили в один знаменитый университет повидаться с Харуаки Усуем. Он выглядел гораздо целеустремленнее, чем я помнил, и это меня немного сбило с толку. Он с возбуждением готовился к своему первому официальному бейсбольному матчу. Еще я встретился с Юри Янаги в кафе недалеко от Токийского университета. Она испускала больше феромонов, чем когда-либо прежде, и за ней ходило несколько незнакомых мне парней. К раздражению Марии, Юри-сан настояла, что сделает множество ее фотографий; она заявила, что Мария – идеальный объект для фотографа. В парке недалеко от дома я повстречался с Наной Янаги и Тодзи Кидзимой, которых знал еще со средней школы. Янаги-сан была очень рада, что я поправляюсь, и поцеловала меня в щеку. Мария опять стукнула меня по голове, хотя я не сделал ничего плохого.
Они все приняли меня очень тепло. Почему? Я ведь сделал им что-то ужасное? Как они могут быть добры ко мне? К человеку, который даже говорить не умеет?
Но кое-что я понял после встреч с ними: эти люди очень важны для меня, если я собираюсь вернуться к нормальной жизни. Они ключи к фрагментам моей спутанной памяти. Говоря с ними, я медленно, но верно складываю эти фрагменты вместе и вспоминаю повседневную жизнь, которая у меня была.
Всякий раз, когда моя память подпитывается очередным кусочком, я возвращаю часть прежнего себя.
Однако, хоть я сейчас уже не в таком замешательстве, как раньше, говорить по-прежнему не могу. Видимо, что-то еще удерживает меня от человеческой речи.
Возможно, я просто боюсь. Боюсь активно участвовать в общении с другими. Однажды я отделил себя от всех, потому что думал, что это единственное, что я могу сделать. И до сих пор не могу стряхнуть подсознательное убеждение, что заслуживаю лишь одиночества.
Пусть Дайя и простил меня, но мои грехи тяжелы. И невольно я думаю, что должен запереть себя в свою тесную клетку.
Единственное, чего я не смогу вынести, – это расставание с Марией. Уверен, она чувствует то же самое.
Сегодня у Марии выпускная церемония.
Я готовлю для нее обед. Я остановил выбор на жареной курице, одном из ее любимых блюд, и салате с авокадо. Не забыл, конечно, и купить клубничный торт – он ей никогда не надоедает. Когда я только пришел в себя, я страшно боялся ножей и огня, но те страхи уже в прошлом. Мне по-прежнему больше всего нравится сладкий вкус, но, поскольку остальные члены семьи не любят, когда все сладкое, я стал блюда приправлять как следует. В последнее время мою готовку хвалят.
Мария планировала после школы найти работу, но мои родители горячо уговаривали ее поступить в университет, и в конце концов она передумала. Обычно Мария не меняет принятых решений, значит, либо изначально сомневалась в своем решении, либо просто не хотела отбрасывать мнение людей, которые давали ей крышу над головой. А может, и то, и другое? Так или иначе, она сдала вступительные экзамены и весной начнет учиться на том же факультете, что Ироха-сан.
Я уже вполне пришел в себя. Возможно, моя жизнь теперь так и пойдет.
Однако –
Это случилось, когда я окунал в масло куриные бедрышки.
– …А.
Внезапно весь мир заволакивает туманом.
Я резко теряю связь с окружающим и оказываюсь в полной изоляции. Все становится несущественным. Все теряет смысл. Все теряет важность. Воспоминания рассыпаются во все стороны, мысли теряют фокус. Я исчезаю исчезаю исчезаю исчезаю исчезаю…
(Ах, я снова стал бессознательным «мной».)
Нет цвета, нет слов, нет фона. Мир более неопределенный, чем сон. Я как будто связан и погружаюсь в бездонную трясину. Не могу дышать. Аах… я и не должен был выбраться из этой трясины; я должен был в ней утонуть. Я отчаянно пытаюсь вернуться на поверхность, но тело не слушается. Я даже не знаю, где верх, а где низ. Продолжаю погружаться в ничто, где даже слова «отчаяние» не существует.
Но в тот раз
Поэтому я могу вернуться.
– Кадзуки!
Внезапно туман рассеивается, и я вновь оказываюсь на кухне. Прямо передо мной встревоженное лицо Марии. Она бросила свой розовый букет на стол, в руке по-прежнему держит тубус с дипломом.
Едва придя в себя, я тут же выключаю плиту, на которую поставил сковородку.
– Т-ты в порядке, Кадзуки?
Я смотрю ей в глаза и кивком отвечаю: «В порядке».
Похоже, «пустота» до сих пор сидит глубоко во мне. Она может наброситься на меня в любой момент, когда почти бесконечное время овеществится и попытается раздавить меня под своим весом – весом, который я не могу выдержать. Безумие под названием «пустота» всегда подстерегает меня, выжидает момента, чтобы уволочь меня в ничто.
Но я не боюсь.
Я знаю, что, когда бы это ни произошло, Мария позовет меня и вернет обратно.
Мария, я хочу лишь одного – быть с тобой всю вечность.
Что я могу сделать, чтобы достичь этого? Как я могу передать тебе всю бездну своих чувств?
Думаю, я знаю, как передать ее одним-единственным словом. Мне надо просто сделать то же самое, что ты сделала, когда призвала меня обратно.
Я размыкаю губы, чтобы произнести самое дорогое для меня слово.
– .
Прошло столько времени – я даже не уверен, что произнес его правильно. Но я знаю, что она поняла.
Ведь Мария плачет так счастливо.
+++ Мария Хосино, 18 лет, 8 сентября +++
К этому дню я отрастила волосы до прежней длины. Они собраны вместе и спрятаны под фатой.