ExtazyFlame – Вознесение Черной Орхидеи (СИ) (страница 18)
— Мама. Я рядом! В Ялте! Недавно вернулась из Египта. Знаешь, какие там проблемы с интернетом? Все уже хорошо! Я дома скоро буду! А глазки грустные — просто уезжать не хотела. Ты же помнишь, как я грущу, когда заканчивается лето? Учеба, серые будни, лета так мало!
Мы просто молчим, и пальцы одновременно тянутся к экрану. Почувствовать. Ощутить. Перечеркнуть стену непонимания. Для меня, в свете безжалостного контраста чужого детства — осознать, что меня всегда любили. Пусть строгой и гиперответственной любовью! Мне не могли дарить дорогие подарки, мне подарили нечто гораздо большее, чем материальные ценности и свободу, которая выросла бы в эгоцентричную вседозволенность — мне дарили любовь и защиту, даже от себя самой… А я была так глупа, что воспринимала ее как стремление сломать и причесать под одну гребенку. Так мне сказал когда-то Дима: «Не по таким законам живет общество, серая толпа!» Могла ли я винить в этом мать? В том, что у нее, в стремлении уберечь меня, не хватило на это смелости — бросить вызов обществу?
— Как Настенка? Виктор вернулся?
Отчим вернется только на следующей неделе, а сестренка зажигает на пляже в компании одноклассников, у нее дружный класс, и она популярна. Мне это трудно понять, у меня школьные годы были кошмарными, но от радости за нее по телу разливается душевное тепло.
— Тебе понравилось в Египте? Ты видела пирамиду Хеопса?
— Да, мама. Помнишь, как историчка мне влепила пару за то, что я ей доказывала, что древние египтяне не могли такого построить сами, без высоких технологий?
— Ну, если б у меня была возможность принести ей сумку деликатесов, то…
— Она бы согласилась даже с тем, что их построил Сталин!
Мы смеемся уже синхронно. Маме очень идет улыбка. Разглаживаются мимические морщины, и линия скул обретает притягательный рельеф. Виктор, наверное, без памяти втрескался именно в ее улыбку. Ловлю себя на мысли, что, как только вернусь, сделаю все, чтобы она не гасла!
— А почему до тебя не дозвониться? — настороженно спрашивает мама, но я быстро нахожу ответ даже на этот вопрос.
— Да я телефон, представь, в бассейне утопила. Забыла, что висит на шее, и нырнула. На счастье, черт с ним! Сегодня-завтра восстановлю, и будем на связи!
— Я уже не знала, что думать! А где ты в Ялте остановилась?
— Да тут у Лекси вилла. Девчонка из очень богатой семьи, я про нее рассказывала тебе…
— А когда вернешься? Доченька, у меня сердце не на месте. Настя как пошутила, что тебя принц востока в гарем уволок, я думала, мне скорую вызывать придется…
— Мам, у них брюнетки не котируются. Принц? Не смеши моих тараканов. Там бы сразу произошел государственный переворот. И за принцами — это в Дубай. А Насте меньше давай всякие женские романы читать!
Они уводят от реальности. И сюжет с похищениями принцесс красиво расписан только на бумаге. В жизни все ужаснее.
— Позвони Леночке. Она места себе не находит.
— Конечно, мама! Только немного позже…
Кофе уже остыл, но я о нем забыла — мы говорили очень долго, как никогда прежде. Обо всем сразу, и ни о чем одновременно, а я ловила себя на мысли, что больше всего на свете хочу домой, в родную Феодосию! Это желание было со мной так долго, но мне самым убийственным способом не позволили его осуществить… Я обещаю звонить как можно чаще. Показываю свои хоромы, вышагивая по комнате с планшетом, окружающий пейзаж. Отвечаю, что не загорела, потому что загар временно не в тренде. После разговора с трудом прихожу в себя, загружаю страницу социальной сети. Надо, обрезать — так по живому.
Моя страничка «В Контакте», кажется, живет своей жизнью — лайки, бессмысленные комментарии, открытки, музыка на стене. Хорошо хоть у девчонок хватило ума не накидать поздравлений со свадебными платьями и обручальными кольцами. Эльки не видно, но Ленкин «онлайн» режет глаза. А мне хочется поскорее с этим закончить.
«Привет, Лекс. У меня очень резко поменялись планы.»
Ожидание ответа затягивается. Зато просто сыплются шаблонные «приветкакдела» от друзей, которых я не помню для чего и когда добавила. Затем я вижу, как она пишет. Долго. Анкету? Ряд вопросов в ее шаблонном стиле — в какой позе он умеет лучше всего? Леночка, прошу тебя, нет. Я же сейчас просто пошлю тебя на хрен или зачитаю такую отповедь, что наша дружба закончится раз и навсегда!
«Я знаю, Юль.»
Вот тут я натурально опешила. Смотрела в бездушные литеры без обилия смайлов в стиле моей позитивной приятельницы, а смысл написанного ускользал, не желая прожигать нейроны неотвратимостью конца.
«Да? Откуда же… и что ты знаешь?»
«Наши родители вертятся в политике. От отца узнала. Мы долго не могли в себя прийти.»
Мне хочется закричать. Написать ей, что все не так. Что этого просто не может быть… Но я ничего этого не делаю.
«Элька знает?»
Как будто это единственное, что меня должно сейчас волновать.
«Да… Извини, я была в шоке… Не стоило, наверное. Ты как?»
«Плохо…»
«Юль, не ври мне. Он же заставил тебя. Ты сама этого не хотела. Я между строк тогда почувствовала…»
О мертвых — либо хорошо, либо ничего. Я молчу, пальцы отказываются повиноваться.
«Я скучаю, Лекси…»
«Возвращайся. Мы тебя вытянем. Мы всегда умели помогать друг дружке. Только не плачь. Это же был несчастный случай, хорошо, что ты не находилась в доме, когда рванул тот баллон.»
Вот, значит, как там все преподнесли… Несчастный случай. У меня нет сил общаться дальше, и я дрожащими пальцами с обилием опечаток набираю ответ. Все со мной будет хорошо. Я к концу августа вернусь, совсем скоро. Пойдем в караоке? Ты помнишь, как я красиво исполняю «Арию»? Помнишь, после этого нам даже прислали бутылку дорогого вина и попросили исполнить на бис «Беспечного ангела»? Вот в тот паб и пойдем. Все равно мне рано еще замуж! Нет, боже упаси… Ну какой друг из крутой семьи? Лекс, ты вообще понимаешь, что сейчас сказала? Прости. Я немного не в себе. Мне сейчас не надо никаких отношений. Все равно, таких, к которым я привыкла, больше никто не даст…
Мы прощаемся, пообещав друг другу списаться позже, а я снова позволяю себе не сдерживать чувств, рыдаю, закусив зубами подушку. Как можно тише, чтобы никто не нарушил этого уединения, иллюзии свободы — по крайней мере, она пока у меня есть. Я оплакивала похороненную надежду. Надежду на то, что он мог выжить и вернулся в город. На то, что однажды он появится на пороге этой спальни, и мой кошмар закончится. Ментальная связь была безумием, бредом сумасшедшего, последней стадией лайт-шизофрении. Я просто сбегала в нее от новой, пугающей реальности, от которой больше никто не в силах защитить…
Я еще не знала, что никогда не смогу до конца принять его смерть. До последнего буду искать его взгляд в толпе безликих личностей с целеустремленностью погибающего от жажды. Слышать его голос в глубине души и часто, даже очень, следовать нелогичным на первым взгляд приказам безликого призрака в натянутых высоковольтных проводах непрекращающейся агонии. Loneliness. Назвать это роковым термином одиночество» не хватило духу. Я выпью его полностью, и никто не позволит залпом, нет… Это слишком просто, да и может убить такой дозой за один глоток. Придется растягивать, умирая и возрождаясь, день за днем, и снова учиться рассчитывать только на себя. Для этого нужны силы, но мне их не обрести, пока давит ужас чужого присутствия.
К обеду мне все же пришлось спуститься, я боялась исполнения угрозы Александра. «Не вздумай пропустить!». Но вместе с тем с бессмысленной обреченностью ухватилась за шаткую опору неожиданного решения. Тяжелого, оно не могло быть легким. Наверное, столкнувшись с ним в коридоре, я еще надеялась, что он одним словом опровергнет мои страхи. Но он этого не сделал, а я вздрогнула от нехорошего предчувствия, понимая, что он вышел из двери, которая находилась чуть по диагонали от моей комнаты, рядом. Твою ж мать!
— Здесь мой рабочий кабинет, — зачем-то пояснил он. Меня что, должно было это успокоить? В доме восемь или десять комнат, и чисто случайно была выбрана для кабинета именно эта, рядом с моими хоромами! Я ничего не сказала. Кивнула, не дожидаясь никаких уточнений, и, стараясь держать царственную осанку, спустилась вниз.
Стол опять был накрыт на лоджии, навес защищал от солнца, а меня бил озноб. Жара перестала быть наибольшей проблемой рядом с источником векового холода. Неприступным айсбергом, уже избравшим «титаник» моей ослабленной воли для последующего уничтожения. Я задумчиво крутила на вилке пасту, не замечая вкуса, стараясь возвести защитный барьер от его внимательного, изучающего взгляда, лишенного эмоций.
— Ты плакала.
— А есть повод веселиться?
Решение укрепляется, с необычным, несвойственным мне прежде хладнокровием, поэтому я не срываюсь в оправдания и пояснения. Плакала, я живой человек, и у меня есть эмоции! Или вы расстроены из-за того, что я это делала наедине с собой, а не на коленях перед вами?
Он не отвечает, хотя я подсознательно жду обещания прикусить мне мой же дерзкий язычок… гель для душа в качестве профилактики принадлежит другому. Лучше бы он и вправду как-то отреагировал на мою грубость. Молчание убивает, а перед взглядом проносятся кадры один страшнее другого.
— Мне придется уехать сегодня. Это связано с твоим вопросом.