ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 96)

— Мамочка… рука… Мамочка! — прижимаю к себе дрожащее тельце дочери. — Мама, не умирай! Мамочка!

Рыдания сотрясают тельце Евы, крушат на руины мой прежний цельный мир, запускают отсчет гибели прежней вселенной. Я прижимаю свою девочку к груди, молясь, чтобы зрение поскорее вернулось, ловлю губами ее запястье. Безошибочно определив эпицентр боли, качаю на руках, стараясь закрыть, заслонить собой до малейшего волоска и пальчика на ножках. В ее рыданиях ужас и надлом, и что-то с оглушительным треском ломается в глубине моей души, когда я поворачиваюсь в темную пустоту, интуитивно почувствовав сгусток угольной черноты. Мои глаза истекают кровавыми слезами. Мое сердце разорвано надвое вместе с крохотным сердечком моей дочери. Это смерть, следом за которой последует перерождение. В моем голосе нет дрожи, он охрип от жестокой асфиксии, но умоляющих ноток и растерянности в нем тоже теперь никто не услышит:

— Ты что, твою б**дь, сделал?…

Я плакала, когда узнала, что беременна. Я этого просто-напросто не ожидала так скоро, и несколько дней меня подбрасывало на американских горках неизвестных прежде чувств.

Я заплакала, когда дарила Еве жизнь. Это было больно, не стану скрывать, это было очень больно. Я плакала, когда время замерло и мне показалось, что моя малышка долго не может сделать свой первый вдох.

Я плакала, когда у нее резались зубки, болел животик, раздражали громкие звуки. Мое сердце разрывалось на тысячи осколков, потому что я не всегда знала, что именно происходит и как ей в этом помочь. Я плакала вместе с ней, когда смертельно боялась — мне всегда казалось, что няня не сможет держать ее крепче, чем я, уронит, ненароком травмирует.

Я не плакала, когда она мотузила ножками изнутри на последних сроках беременности, когда слегка прикусывала мои соски во время кормления и вырывала мои волосы. Я не плакала, когда сходила с ума от недостатка сна, забывая перекусить и умыться. Я не плакала, когда забывала о себе и уделяла все свое внимание своей кровиночке. Я не плакала, когда во время сезонных простуд и расстройстве пищеварения у моей девочки, украинские и швейцарские доктора разводили руками — я становилась на защиту своей дочери, подобно тигрице, и в буквальном смысле слова вгрызалась им в глотку. Я не плакала, когда она меня не слушалась и капризничала — я старалась укутать ее в нежность с ног до головы, потому что мне в детстве это все перепадало в мизерном количестве.

Я не плакала и сейчас, сидя в холле уже знакомой мне элитной клиники, притянув ноги к груди и ничего не замечая. Я не плакала, когда прозвучал циничный вопрос, полоснувший своим смертельным холодом: «Ты будешь слушаться?». Нет, я не плакала. В тот момент я поняла, что буду. Разрушились границы прежних запрещенных территорий, никому не нужная гордость канула в Лету, потеряла свое значение с последним затихающим рыданием моего ребенка. Я не плакала, когда двое докторов пытались разжать мои руки, чтобы уложить Еву на носилки и зафиксировать ее запястье (как потом оказалось, растяжение, не перелом). Я тогда готова была убить Лаврова.

— Как? Евочка, как? Кто тебя толкнул?..

— Мама, я не хотела. Я случайно споткнулась. Когда побежала на лестнице… Запуталась за рубашку… Мама… Я прямо на ручку упала… Болит…

Помимо растяжения кисти, моя дочурка отделалась тремя ушибами, гематомой, испугом и сильным психологическим шоком. Если по поводу растянутых связок все было понятно, завтра я заберу ее домой, за психологическое состояние опасалась не я одна.

— Твой кофе, Юля. — Это тоже было желание моего хозяина. После того как он продемонстрировал мне наглядно, что не остановится ни перед чем, я уже не сопротивлялась. Приняла стаканчик из его рук и непроизвольно сжалась, когда наши пальцы соприкоснулись.

— Посмотри на меня. — Я поморщилась от боли в горле. Непроизвольно поправила шарф на шее и подняла глаза, встречая омут оттаявшего шоколада. — Юля, я обо всем договорился. Завтра в полдень профессор Лагутин будет здесь.

— А почему Ирина Милошина не работает с детьми?

В его глазах мимолетная растерянность и долгая задумчивость. Он не знает, что мне ответить на этот вопрос, просто пожимает плечами и начинает зачем-то пояснять, что Лагутин — детский психолог высшей квалификации, стоило огромного труда уговорить его прилететь в Харьков, пришлось организовывать частный рейс и удвоить привычный гонорар, что с таким доктором моя дочка избавится от сильной психологической травмы за несколько сеансов.

— Я не дам стирать Еве память! — плечи выкручивает спазмом подступивших рыданий, но спонсор нового кошмара не позволяет мне окончательно сорваться в безумие. Накрывает мои дрожащие руки своими и искренне заверяет, что никто ничего такого предпринимать не будет. Я вздрагиваю, когда входит медсестра, улыбается дежурной улыбкой:

— Все хорошо. — Дима неохотно отстраняется, позволяя приятной молодой женщине присесть рядом и сжать мою руку. — Нам все же придется ее понаблюдать до утра. Постараемся снизить болевые ощущения, придется поносить фиксирующую повязку. Ушибы легкие.

— Она упала с пятой ступеньки…

— Поэтому все относительно хорошо, не переживайте.

— Я хочу к ней…

— Она проспит до утра. Обезболивающее и успокоительное…

— Мне надо с ней поговорить!

— Прошу вас, успокойтесь. Утром, когда ваша дочь выспится, — медсестра извиняется и уходит, оставляя меня наедине с моим хозяином.

У меня сейчас нет к нему ненависти. Я знаю, что она проснется, и очень скоро, но, пока я не уверена в благополучии Евочки, я буду играть уготованную мне роль рабыни и беспрекословно подчиняться любым его желаниям. Он наглядно мне продемонстрировал, на что пойдет ради собственной одержимости. Если бы я поняла это раньше, я бы никогда не допустила даже мысли о том, что могу противостоять этой темной силе. Увы, моя борьба проиграна. Не стоило бороться. Ладно бы я делала хуже только себе, но Ева ни в чем не виновата. Я не могу допустить очередной травмы моей кровиночки. Я готова на все, только бы знать, что ее это больше не коснется.

— Тебе надо отдохнуть.

— Я останусь здесь!

— Юля, я отвезу тебя утром. Вставай, мы уезжаем. Тебе самой надо успокоиться и выспаться. Я не дам твою дочь в обиду, ты мне веришь?

Я никогда больше не буду с ним спорить. Слабая попытка провалена, покорно встаю, позволяя хозяйским жестом сжать свою кисть — словно полоска стали сомкнулась на коже, проникая внутрь вымораживающим холодом. Я сжимаюсь на заднем пассажирском сиденье, обхватив свои колени и не понимаю, что мы приехали очень быстро.

— Это… это не мой дом… — я все-таки узнаю ту самую квартиру, где не так давно мне было хорошо. Сейчас кажется, что в прошлой жизни.

— Верно. Просто сегодня ты одна не останешься.

— Да, хозяин, — автоматически отвечаю я, не обращая внимания на отмороженных бодигардов. Его взгляд на миг темнеет и гаснет, когда он понимает, что я не прикалываюсь и не паясничаю, но готова поспорить, что он доволен моей полной и безоговорочной покорностью.

— В постель. — Я закрываю глаза, когда мы остаемся одни, позволяю раздеть себя, не думая ни о чем и не замечая, как катятся слезы по щекам. Что, если моя доченька откроет глаза в пустой палате, незнакомой и чужой, и меня не будет рядом? Увы, я ничего не в состоянии с этим поделать. Мой господин отдал четкий приказ. Поверь, мое зернышко ореховое, моя девочка дорогая, если я его не послушаюсь, тебе может быть гораздо больнее. Потерпи ради нас обеих немножко. Мне хочется мысленно пообещать ей, что скоро все закончится, но я знаю, что теперь все только начинается. Мысленно желаю ей спокойной ночи и замираю возле огромной кровати.

— Спать, моя девочка. Просто выспаться. — А знаешь, мне все равно, начни ты рвать меня изнутри до кровавых ссадин или петь колыбельную. Я сдалась. Ничто больше не имело значения, жизнь в очередной раз загнала меня в тупик, испробовав последнее средство. У меня самой напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, поэтому мне наглядно продемонстрировали, что бывает, когда по твоей вине страдает родной тебе человек. Странно признаться, я ожидала всего, чего угодно, но того, что его целенаправленный выстрел рикошетом ударит по моему ребенку… наверное, такое мне могло присниться только в кошмарном сне.

Это не было спланировано. Роковая случайность, гипервзрыв нашего окружающего пространства, который уже оторвал нас друг от друга, разомкнув нерушимую связь. Отдаление и деструкция шли своим планомерным ходом. Контузия от этой вспышки хаоса была настолько сильна, что никто из нас не осознал этого сразу.

Я не смогла спать долго. Счастье, что вчера он оставил меня одну, хотя в этом апатичном ко всему, кроме происходящему с Евой, состоянии я бы вряд ли это заметила. На огромных настенных часах шесть утра, их стрелки, кажется, замерли и не двигаются. Я забыла обо всем, кроме дочери. Хочется крушить стены, заставить его проснуться и отвезти меня в больницу. Мысль о том, что мне ничего не стоит задушить или зарезать его спящего, быстро гаснет. Страх и боль за мою девочку сейчас вытеснили диктатуру ледяной зимы, которую я впервые ощутила в тот вечер, когда плохо было его ребенку. Я знала, что делать с чужими детьми, чтобы снять боль и вызвать улыбку. Сейчас же мои руки были безвольно сложены, признавая его абсолютную власть. Я была согласна на все, что угодно, за одну призрачную гарантию того, что никогда больше ничего подобного с моей кровиночкой не повторится. Добровольное жертвоприношение во имя самого дорогого человечка. Никакого восторженного обреченного волнения, легкости от упавшего с плеч выбора и эротического желания. Я просто подчинилась и разучилась дышать полной грудью с ним рядом. Полярность сменилась, вытеснив романтику прочь.