ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 74)
Погруженная в полумрак комната раскачивается, как при землетрясении, мне пока невдомек, что это меня бьет крупной дрожью. И что она усилится до запредельной отметки шкалы разрушения, когда я узнаю эти две бесплотные тени.
— Уходи сейчас отсюда. Я сам с ней побуду. И не надо на меня так смотреть!
— Да хрена с два я оставлю ее еще хоть раз без присмотра…
— Я знаю, что сейчас неподходящий момент, но я могу устранить тебя одним звонком. Просто уходи сам и подумай о своей семье. Ну?
Пауза слишком долгая. Я плохо понимаю, кто должен уйти и почему, обхватываю себя руками. Так действительно теплее и холод отступает. Вместе с ним сейчас начнет постепенно возвращаться моя память.
— Не думай, что я не понимаю, для чего ты это сделал… Тебе достаточно было мне сказать и не причинять ей боль!
— Раз ты все понял верно, должен понимать, что больше нет необходимости ее мучить. Давай, Штейр, сделай все сегодня. Если действительно хочешь ей помочь.
Звук удаляющихся шагов. Пронизывающий порыв ледяного ветра заставляет сильнее сжать ладони на предплечьях в безуспешной попытке согреться. Имя мне знакомо. Это снайперская винтовка и еще, кажется, мы работаем вместе… Снайпер-контрактник и человек потрясающей силы воли. Воспоминание бьет прямо по лицу, выбив горячие слезы, которые остывают на коже от внутреннего льда.
Моего мужа больше нет в живых.
Воспоминания возвращаются поэтапно, словно стараются смягчить удар и подготовить меня к новому переходу через врата очередного круга ада. Я сильно дезориентирована и разрушена, чтобы подскочить от одного прикосновения, забиться в истерике или закричать. Теплые ладони накрывают мои виски, а я не делаю ничего. Только закрываю глаза и удивляюсь тому, что воплощение адского огня может согреть в одно касание. Тонкие безболезненные иглы успокаивающего тепла проникают в кожу, бегут ласковым ручейком по волокнам содрогающихся мышц и унимают неконтролируемую дрожь. Стальной ошейник на горле разжимается, позволяя беспрепятственно дышать полной грудью, делаю это слишком поспешно, отчего слабые судороги выгибают тело. Я не в состоянии произнести ни слова, а он тоже молчит. Это хорошо, мне приятно ощущать легкие поглаживания висков с теплой вибрацией, которая прогоняет это оцепенение.
— Ты в безопасности, — даже его голос обдает теплом. — Теперь уже все. Дыши чаще.
Я так и делаю. Я не могу пока вспомнить, кто мне это говорит, просто подсознательно признаю в нем того, кому следует повиноваться. Осколки памяти не такие острые, как я думала вначале. Его прикосновение несет с собой тепло и ощущение нереального полета под крылом одержимого обладания. Разгоряченный шепот и те слова, что могли убить своей жестокостью, не несут никакой угрозы. Это живой огонь, который испаряет ласковый бриз успокаивающих поглаживаний жарким торнадо, пронзающим солнечное сплетение иглами чистой страсти со вспышкой вожделения между напрягшихся ножек.
— Испугалась? Как ты могла в это поверить?
Вот так вот и могла. Это уже было, и не раз. Я не понимаю, почему не сжимаюсь от страха и неприятия, когда сознание благосклонно включает прямую трансляцию с потрясающей прорисовкой деталей. Шок не подчиняется законам логики, и я позволяю обнимать и гладить себя тому, кто ввергнул меня в эту бездну латентного безумия.
— Я отвезу тебя домой, сейчас просто отдыхай и приходи в себя!
Домой? Точно. Но зачем меня отвозить? У меня есть водитель, а еще у меня есть дочь.
— Ева, — произношу в пустоту, и на губах расплывается теплая улыбка. Александр мертв, а эта искорка счастья сейчас все, что у меня осталось. Какое значение имеет боль, когда у меня есть любимая дочурка, ради которой стоит жить и двигаться вперед?
— У тебя замечательная дочурка.
Все правильно. Тьма отступает, мое сознание заливает светом яркого солнышка. Мне он не опасен, для меня смертелен холодный лед, но все подчиняется закону равновесия: солнечный огонь заваривает черный ужас в светонепроницаемый отсек. Надолго или нет, я не имею ни малейшего понятия, психика щадит меня, закрывая эти воспоминания в потайной комнате сознания.
— У меня рука болит…
Не то чтобы сильно. Но в тот же момент теплые пальцы накрывают мое запястье, и я ощущаю прикосновение губ к центру ноющей боли. А потом он говорит. Если бы моя рука не находилась в ласковом захвате, я бы провела на ощупь ладонью по его губам, чтобы прервать этот бессмысленный поток слов и снять запредельное волнение:
— Юля, все, я тебе обещаю, теперь уже все! Не думай об этом, мне пришлось. Не спрашивай зачем!
— А я знаю, — мне хорошо и спокойно. — Ты хотел получить меня?
Сбивчивый поток оправданий обрывается, и я улыбаюсь. Его руки дарят мне тепло и умиротворенность, поэтому я не хочу, чтобы он о чем-то переживал:
— А почему? Ты любишь меня, да?
— Больше жизни, моя девочка. Не говори сейчас ничего, успокойся…
— Так не бывает, — мне в этот момент кажется, что я открыла теорию относительности. — Если не будет жизни, тебе некого будет любить. И нечем.
Судорожный выдох режет по нервам. Меня это расстраивает. Воплощение тьмы и жаркого пламени забирает мою боль, а я его огорчаю своими словами. Наверное, мне и вправду лучше замолчать и сосредоточиться на ласковых поглаживаниях. Но что-то не дает мне покоя.
— А ты не умеешь просто любить по-другому, да?
Мои слова безобидны и я не понимаю, почему чувствую чужую боль и почему они ее доставляют. От этого хочется плакать. Ну как же так, это мое любопытство доводит черного ангела-хранителя едва ли не до внутренних рыданий! Осознаю, что больше не лежу, сижу на черном диване, обтянутом кожей, а сильные руки обнимают меня со спины. Тепла еще больше, и глаза закрываются.
— И не надо, — шепчу я. Мне хочется его успокоить. Последнее содрогание моей теплой живой защитной клетки, и сон накрывает тяжелым покрывалом. Я в безопасности.
…Люди не сгорают, подобно спичке, в один момент. Вначале все удары судьбы блокируются энергетическими полями врожденной стрессоустойчивости, генетической памяти и приобретенного опыта. Принять атаку, дунуть, плюнуть, растереть. Отряхнуть ладони и колени от грязи и взглянуть в лицо опасности чуть ли не с вызовом: ну, давай, это все, на что ты способна? Можете быть уверены, она отступит перед такой стойкостью. Правда, оставит после себя осколочные пробоины в вашей защитной броне, но залатать их будет легко. Жизнь продолжается, но, наученные опытом, вы будете ждать нападения и, когда оно случится, ответите контрударом. У каждого путь сопротивления свой: кто-то треснет судьбу-злодейку по голове; у кого-то хватит силы воли насмешливо наблюдать за ее усилиями со стороны; есть и те отчаянные авантюристы, кто не упустит возможности высмеять ее хотя бы на словах и поставить в заведомо проигрышное положение. Слова иногда бьют сильнее острых камней. Но что бы вы ни предпринимали, она не отступит. Ваши ресурсы ограничены, тогда как она полна сил и энергии стоять на своем до конца. Вы будете слабеть с каждой минутой ваших противостояний, а она — целенаправленно искать болевые точки, по которым ударит снова и снова. И однажды ее терпение и целеустремленность будут вознаграждены. Слабые сломаются сразу. Сильные же заручатся поддержкой психики, последнего бастиона, который предоставит уникальную возможность восстановить силы: призовет в союзники апатию, а она вгонит в вены сотни кубиков спокойствия, аналога наркотического опьянения. Это не ваша победа: удар достиг цели, ранение достаточно серьезное и само уже не пройдет. Единственное, что остается системам вашей защиты — временно захлопнуть боль в дальнем отсеке, продолжая гнать по венам анестезию, и не признаваться в том, что однажды не смогут противостоять боли, которая выстрелит со всей мощью своей восстановившейся силы. Это будет потом, достаточно даже поверхностной царапины по сознанию, чтобы кошмар вернулся и принес с собой болезненное, убивающее неотвратимостью понимание — ты проиграла.
Но пока эта бомба замедленного действия спит в защитной криокамере уставшего сознания. Ты спишь вместе с ней на чужом поле боя, в руках агрессора, который играет в подобие перемирия. Сном это назвать тяжело, скорее забытьем, потерей связи с реальностью и подменой сознания. Ничего из вышеперечисленного сейчас не имеет значения: тебе тепло, ты в безопасности, пусть даже на руках источника фактически летальной угрозы. Сердечку просто нужно согреться, чтобы не перестало биться. Рой твоих перепуганных мотыльков полетел на пламя, рискуя сжечь крылья, но ты этого не осознаешь, пока пламя греет, а не жжет.
Полумрак этой комнаты призван нагнетать тревогу и расслаблять одновременно. Есть очень существенное различие между тем, каким ты заходишь в эту игровую обитель тьмы, и какой покидаешь ее. Вряд ли твоему сознанию сейчас до этих философских умозаключений, твоя вселенная застыла на лаконичной конкретике: сейчас тепло и хорошо, а у тебя нет больше сил ни на что другое. Нет правильного понимания происходящего.
— Проснулась? — голос согревает, укутывает, словно тёплым пледом, в заботу, и даже обеспокоенность кажется искренней. Тебе не хочется ни о чем думать, только еще теснее прижаться к источнику тепла и покоя, ощутить щекой жар его кожи и твердый рельеф грудных мышц даже через тонкий сатин сорочки. Сила. Стабильность. Защита. Этого достаточно, чтобы иллюзия безопасности усилилась, разогнала по телу вместе с кровью эндорфин, который сам помогает твоим мускулам сократиться и прижаться крепче, желая слиться еще теснее. Это иллюзия рисует на подрагивающих губах улыбку, сметает с глаз отпечаток тревоги последних дней и насыщает их оттенком зелени. Безумие тоже носит маски. Взгляд цепляется за тонкое запястье с красными растертыми полосами, и я не могу понять, что же именно их вызвало, а может, просто не хочу. Пальцы вначале робко, потом смелее прикасаются к источнику тепла, скользят плавными движениями. Безумно мало одного тактильного ощущения приятной на ощупь ткани, и улыбка расцветает ярче, когда подушечки ощущают под собой пылающую кожу и колючую щетину. Настолько комфортно в этой возвышенной неизвестности, что крылья бабочек трепещут чаще, когда мои пальцы перемещаются к лепному изгибу чужих и одновременно родных губ, нежно оглаживая их контур. Если безумие имеет имя, то оно пишется через плюс как соединение наших имен.