ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 33)

— Что ж ты, мама? — укоризненно, но с нотками веселья в голосе спрашивает Дима, но я не смотрю в его сторону, потому как сейчас две пары детских глаз смотрят на меня, как на злобную мачеху из сказки. Мне надо что-то сказать, и я рисую на лице смущение.

— Я просто не умею стрелять, и очень боюсь оружия.

— Вот глупая! — Лавров-младший картинно всплескивает руками. — Оно же там не настоящее! Только стреляет громко, но для трусишек есть специальные наушники! Как можно бояться, если там никого не убивают?

— Не знаю, — Эрик Берн переворачивается в гробу от смен ипостасей взрослый-родитель-ребенок, а я стараюсь не замечать, насколько сильно сын похож на отца, потому что ощущение ментолового холода вернулось, и его не в состоянии пробить даже детская непосредственность. — Но если мужчина утверждает, что это не опасно…

— Конечно! Папа, скажи ей!

— Я думаю, тетя Юля не боится опасности. Просто всегда трезво оценивает свои силы.

Ледяные шипы ощетинились микроскопическими иголочками, и у меня перехватывает дыхание от нового приступа паники. Я не понимаю, как еще улыбаюсь, тяну Еву за руку и опускаю глаза, чтобы не напугать ее.

— Маленький, давай в машину к дяде Боре. И пусть поставит твою любимую музыку.

— Мама!

— И даст тебе твои любимые «Рафаэлки».

Ева не спешит уходить. Я ее понимаю, но ничего не могу поделать с панической атакой, которая лишает меня кислорода в буквальном смысле слова.

— Я не хочу в машину! Я хочу в тир!

Досчитать до пяти. Встретить недовольный взгляд дочурки без опасения напугать, и тепло улыбнуться.

— Хорошо. Давай мне сейчас дядя Дима, — я надеюсь, что смогла сказать это ровным голосом, а не процедить сквозь зубы, — расскажет, как правильно стрелять, а завтра мы приедем и будем учиться. Хочешь? Тогда подожди в машине, пока мы поговорим.

— Пока! — обреченно выдыхает Ева, кивнув на прощание маленькому Лаврову. Со старшим же ее поведение меняет свою полярность в один момент — в глазах пляшет танец толпа маленьких бесенят, а пальчики кокетливо теребят пуговицу пальто. Они продолжают смотреть друг на друга, как два заговорщика, а когда хлопает дверца машины, я непроизвольно вздрагиваю, как от удара. Вашу мать. Почему мне настолько страшно в обстановке, которая должна была развеять все мои опасения и страхи, как пепел по ветру? Почему я умом понимаю, что сейчас в самой что ни на есть настоящей безопасности, но сердце колотится в убивающей аритмии, не в состоянии внять доводам рассудка?

— Данил! — едва не вздрагиваю от голоса Лаврова. Вот, значит, как зовут его сына. Поднимаю глаза, стремясь показать, что мне не страшно и вполне комфортно. Дима театрально бьет себя по лбу, словно забыл что-то очень важное. — Мы же забыли! На твою деревню наверняка напали орки, пока мы были в тире! Быстренько, иди и отбей атаки. Я сейчас вернусь, и мы захватим их земли!

В глазах маленькой копии ужас сменяется негодованием. Он похож на отца не только внешне. Маленькие ладошки так забавно сжимаются в кулачки, он срывается с места, замирает всего на минуту.

— Пока, тетя Юля! Встретимся в тире!

Я провожаю его испуганным взглядом, понимая, что теперь осталась наедине с причиной своего учащенного сердцебиения, со спонсором моей удушающей паники. Дмитрий терпеливо ждет, когда Данил оказывается вне зоны досягаемости.

— «Варкрафт», — со скучающим видом пожимает плечами. — Дети. Как ты?

Всего несколько слов. Я непроизвольно прячу руки в карман курточки и заставляю себя посмотреть ему в глаза. Все тот же теплый оттенок слабого кофе в уже непроницаемом взгляде, плотно сжатые губы, их не может смягчить даже тень доброжелательной улыбки. Сетчатку режет жар нового приступа страха, и я выдаю себя с головой, опуская взгляд в пол. Этого достаточно — атмосфера между нами молниеносно меняется, я чувствую, как улыбка покидает его губы, и ежусь от воображаемого порыва ледяного ветра. Но стоит Дмитрию кивнуть головой в сторону «лексуса», опасливо поднимаю глаза.

— Что, ты думала, я сделаю? Что тебя так напугало?

Воронка ледяного урагана смещается. Над головой яркое солнце и ослепительно голубое небо. Еще несколько секунд, и охлажденный до абсолютного нуля воздух стратосферы устремится к земле, превратив кровь в кристаллы льда, а меня — в заледеневшую статую. В его голосе едва сдерживаемое негодование и все оттенки возмущения. Как бы мне хотелось стать глупой и не понимать, что именно он имел в виду!

— Ничего. Правда! — Юля, заткнись. Прекрати свой униженный оправдательный лепет, ты хотела именно этого — спрятать от него дочь, словно всерьез предполагала, что ей угрожает смертельная опасность! Меня выколачивает дрожью под его потяжелевшим взглядом, вместе с непроходящим желанием сбежать, раствориться, телепортироваться с этого места хоть куда. Ничего не изменилось. Вирус его диктата спал в крови очень долго, сейчас достаточно приближения носителя, чтобы он активировался снова в полную силу. — Просто, сам понимаешь, телохранитель один, а у таких, как мы, всегда будут недоброжелатели…

— А вот мне на миг показалось, что ты подумала, будто я могу причинить вред этому очаровательному ребенку.

— Это не так!

— Рад ошибаться. Только чего ты так дрожишь? Я такой страшный?

Его голос не теплеет ни на градус, но я пытаюсь выдавить слабую улыбку и взять себя в руки. Ничего не получается, но кто сказал, что я перестану пытаться?

— Просто устала. У меня от этих аттракционов фейерверк перед глазами. — Кого я пытаюсь обмануть? Его темно-кофейные сканеры прожгли мою кровь, он считывает мое состояние подобно инновационному сенсору, и я ничего не могу с этим поделать!

— Согласен. Только у меня мишени.

Благосклонная попытка хозяина положения успокоить дрожащую жертву ненавязчивой шуткой и улыбкой? Роковое колебание заигравшегося хищника? Попытка играть по негласным законам цивилизованного общества? Режущий натиск ледяных иголок останавливается, сердце берет временную передышку, и я осторожно ловлю его взгляд, не желая признаваться самой себе, как мне сейчас необходимо его успокоение или даже прощение. Только я ни в чем не виновата…

— Зачем обижаешь дочь и не пускаешь в тир? Девочки должны уметь постоять за себя.

Напряженные мышцы расслабляются, критический момент миновал. Я пожимаю плечами.

— Увы, не всегда все можно решить оружием.

— Согласен, только не знаешь, хорошо это или плохо. Увы, мы далеко ушли от каменного века.

Нервный смешок размыкает мои плотно сжатые губы. Оттепель. Вот, на что это похоже. Разговор двух бывших знакомых, и вроде как никто не хочет вспоминать прошлое — но так кажется только на первый взгляд. Повисает пауза, и он нарушает молчание первым.

— Я все время хотел спросить, как ты после такой потери. Я вижу, что ты держишься, но, может, есть что-то, чего я не знаю и в чем мог бы оказать помощь?

Я не могу сейчас придумывать легенды, остается ответить правду.

— Восстанавливаюсь потихоньку. У меня есть прекрасный стимул жить дальше и двигаться вперед. Прошлое уже не исправить.

— Ты очень сильная. Всегда такой была.

Как много неловких пауз, и как хаотично меняется мое самоощущение под взглядом человека, которого я когда-то любила до безумия и так же сильно боялась. Прикосновение ласкающих кофейных лучей потихоньку плавит лед тревоги, сердце пропускает несколько гулких ударов, но сейчас их природа совсем иная, как и волнение. Пять минут назад он мог меня обжечь холодом, сейчас же согревает своей благосклонностью. Изменчивы полярности нашего замкнутого мира, мало что поменялось за долгие годы.

— Я жалею об одном. — Настороженно вскидываю голову, готовая просить не говорить о прошлом, но он улыбается, оценив мое состояние. — Что сейчас мы не можем, как раньше, сорваться в ближайшую кофейню и провести там несколько часов в разговорах.

— Детки, — понимающе улыбаюсь в ответ.

— И не только. Журналисты с их жаждой сенсаций. Работа, которую никто за меня не сделает.

— Тяжело быть мэром?

— Тяжело. Но скажу тебе откровенно, я уже не мыслю своей жизни без этого.

— Помнится, ты говорил, что политика тебя не интересует.

— Все так меняется… А сейчас я не понимаю, как мог гореть бизнесом до такой степени, что упускал подобные возможности.

— Мне пора, — робко намекаю я, заметив Еву, которая машет рукой, прильнув к лобовому стеклу. Дима кивает, улыбка не сходит с его губ. Я уже успокоилась окончательно, наверное, даже жалею, что приходится прерывать разговор.

— Мне тоже, к сожалению. Ну, встретимся в тире?

— Непременно. Научишь меня стрелять. Мастер-класс от мэра!

Наши руки соприкасаются. Я вздрагиваю от инверсии сладкого тока, когда он оставляет на тыльной стороне моей ладони галантный поцелуй. Прикосновением губ он словно впитал в себя мою тревогу, и я не чувствую земли под ногами, когда иду к автомобилю, ощущая спиной его взгляд. Теряю его затем на долгие секунды, понимая, что он тоже развернулся и направился к своему транспортному средству. Сжимаю ладонью ручку и замираю, не в силах устоять от искушения обернуться.

Наши взгляды встречаются снова. Лед давно растаял, и сейчас в области солнечного сплетения пляшет маленькое солнышко. Какая-то неопознанная мелодия рождается внутри, вытеснив недавний страх, и я улыбаюсь искренней улыбкой — впервые за долгое время. Краски расцветающей весны становятся яркими, и напряжение последних дней улетает с порывами ветра прочь. Мне безумно жаль, что мы вынуждены сейчас прекратить обмен этими ласковыми ментальными поглаживаниями, но я открываю дверь и сажусь в машину, все еще улыбаясь счастливой улыбкой.