Евсения Медведева – Одержимость. Любовь Зверя (страница 8)

Но ничего, милая, ничего… Ты ещё приползёшь ко мне. Сама придёшь, умолять о помощи будешь, потому что в этом городе от тебя отвернутся ВСЕ! Не останется ни одной души, кто сможет тебя спрятать. Обещаю, Арина. Обещаю!

— Пётр… — обессиленно выдохнул Куликов в трубку. — Скажите, что Арина у вас!

— Нет, Дамир Ренатович. Арины у меня нет…

— И где она? — взвыл старик одновременно с взрывом бьющейся посуды.

— А что вы знаете о своих дочерях, кроме как цены? — я рассмеялся и сел в кресло, раздвигая с пульта плотные портьеры, чтобы впустить в спальню солнечный свет. Грубо? Определённо. Но с такими людьми только так. Он недостоин называться отцом. Лишился, когда со спокойствием удава наблюдал, как его старшая дочь продаёт себя. Очевидно, не выдержала этого и Арина. — Давайте поговорим о старшей? Лариса с такой лёгкостью согласилась выйти за человека, которого ни разу в жизни не видела. Как считаете, это нормально?

— Это так же ненормально, как и выбрать себе в жены молоденькую девочку, которую вы совершенно не знаете, — рявкнул Куликов и отключился.

Справедливо. И прав он, конечно… Вот только я мужчина. И в этом мире нам прощаются многие ошибки. Или преступления… Сам пока не решил. Это мужской мир, и правила писаны мужской рукой.

— Зайцев! — рявкнул я, зная, что в это время мой начбез стоит в коридоре.

— Петр Алексеевич, доброе утро, — здоровяк быстро кивнул и встал на своё привычное место. — Какие указания? Машину готовить?

— Готовь, Зайцев, готовь, и поезжай искать девку, — залпом выпил кофе. — У тебя есть сутки, чтобы найти её. Всего сутки…

— Ясно, — снова кивнул он и потупил взгляд.

— Информацию принёс?

— Принёс, — он аккуратно положил на стол папку. — Друзей особо нет, с однокурсниками почти не общается. Домоседка, это стало понятно по детализации её банковских операций. Если Лариса Куликова спускала всё на драгоценности, то младшая коробками скупала книги.

— Ты серьёзно? — гоготнул я, вспоминая Арину. Её образ ну никак не соответствовал тому, что говорит Зайцев. Она такая знойная, сочная, с аппетитными формами. Да меня ж чуть кондратий не забрал, когда девчонка рухнула мне в руки. Такие, как она, из хобби имеют лишь коллекционирование мужских сердец, ну и прыжки по разномастным членам, пока не усядутся поудобнее. Но никак не чтение запойное.

— Да. И ещё, с её номера вечером было совершено сорок семь звонков, в папке список. В основном дети местной элиты. Разговоры короткие, меньше трёх минут. Может, прощалась?

— Не может, Зайцев… Не может. Кров искала, чтобы уйти. А раз ушла, значит, нашла. Начни с них, — я сфотографировал все списки и вновь толкнул папку начбезу. — Дальше что?

— Такси по адресу не вызывалось, камеры с главных ворот перестают бить сразу за поворотом. Она просто растворилась. У парней не было команды следить за ней, Пётр Алексеевич, поэтому они остались у дома.

— Ладно, делай своё дело, — я встал и начал собираться.

Знал, что девчонка ночью вышла из дома. Когда выяснилось, что, отвергнув моё предложение подвезти, она пешком прошла полгорода, а потом тряслась на метро и электричке, приставил к дому Куликовых охрану. Дура строптивая!

Но я был уверен, что побродит, испугает папку до отключки и вернётся. Но недооценил я её. Недооценил…

Не знал, что придётся задержаться в городе, поэтому по глупости приехал в родительское гнездо. Этот огромный дом всегда пугал меня эхом коридоров, массой обслуги, длинной вереницей дверей в комнаты, в некоторых из которых я даже не бывал.

Десять лет меня тут не было. Десять…

Правое крыло было моим, центральную часть занимал Ярослав, мой старший брат, а левое крыло забрал Давид. Кстати, он единственный, кто сдержал слово, данное отцу, и не бросает родовое поместье. Зелень газонов пробивается сквозь тонкий пласт вычищенного снега, фасад отреконструирован, даже подъездная дорожка новая, вместо разрушенной брусчатки.

Занимается, Давидик, занимается… Чего-чего, а вот благодарности в нём побольше, чем у остальных, причём вместе взятых, несмотря на то, что он сводный брат. Отец просто однажды привёл двенадцатилетнего подростка, швырнул его сумку нянечке и сказал, что это наш брат, мы должны его любить, и жить он, естественно, будет с нами.

Мама долго отходила от этой новости. Собственно, как и мы…

— О! Купечество пожаловало, — Давид, как всегда, был одет с иголочки и восседал во главе стола, где раньше сидел отец. По левую руку от него было накрыто и для меня. Хм… Забавно.

На ходу затягивая петлю галстука, сел с другого конца стола и махнул опешившей от шока прислуге. Всех сменил… Никого не оставил, кто мог помнить, кто именно хозяин в этом доме. Себя короновал, хотя ни прав, ни оснований для этого нет. Живет и шикует на те крохи, что я перечисляю ему каждый месяц. Зато шелковый платок за воротом. Царь-скоморох, бля.

— Доброе утро, — залпом выпил стакан воды, пока мне суетливо накрывали завтрак, а потом погрузился в разбухшую от писем почту.

— Ну? Ничего не хочешь сказать?

— Приятного аппетита? Ты об этом? — эстет, бля… А когда-то жрал ложкой даже отбивные, вилок боялся, не то что столового ножа. Дичок с волчьими глазками.

— Нет, я про Ярослава. Почему я последним узнаю, что наш брат женится на дочери Куликова?

— Меня-то ты чего спрашиваешь? Вот ему и задай вопрос.

— А я задавал! Утром позвонил и потребовал…

— Потребовал? — нож выпал из руки. Не сказать, что случайно. Скорее нарочно, чтобы сбить его сердцебиение, чтобы дать леща этому придурку. Пусть опомнится! С кем он разговаривает? С кем!

— Погрешности перевода, — отмахнулся Давид и легким стуком стал вскрывать скорлупу яйца. — Это же нелепость! Глупость! Зачем брать в жены первую попавшуюся?

— Ему нужна фиктивная жена, причем срочно и ещё вчера. А девке нужен муж, чтобы не скатиться следом за разорившимся папочкой. Что здесь непонятного? Сделка, все по правилам современного бизнеса. Он ей квартирку у моря и ежемесячный доход, а она посветит мордашкой на пресс-конференциях с немчурой.

— Пётр, ну это же… Что скажут люди? — Давид встал и начал расхаживать вдоль окон. А я уже и забыл, как скрипит этот паркет. Так противно, пронизывающе, как февральский ветер. Брат словно нарочно подражал манерам отца, копировал его мимику, высокомерный тон, легкое пренебрежение к остальным. Конечно… Он же был из графьёв… Правда, выяснилось это случайно, и когда старику было за шестьдесят, а то Алку бы сослали в институт благородных девиц, а нам с Яриком дорожка лежала в кадетку.

— Ой, Давид, а не ты ли женился на той, что выбрал папенька? Что-то любви я там бурной не припомню, тот, будучи в глубоком маразме, привел тебе старую деву, а ты готов был на все, лишь бы выслужиться перед стариком,— рассмеялся я, вспомнив тонкогубую серую мышь с бородавкой меж бровей. Страшная, как моя жизнь. Зато из рода весьма дворянского. Кровь, видите ли, голубая! Отец под конец жизни с катушек слетел, а совсем худо стало, когда умерла мама. — И где же твоя жаба? Почему не настрогали детишек с кровью голубенькой?

— Мы развелись, ты же знаешь. Но я всё равно считаю…

— А мне срать, что ты и как ты там считаешь! — откинулся на спинку стула и закурил, даже не поднимая глаз. — На хуй иди со своими причитаниями, лекциями и моралями. А требовать ты будешь талон в районной поликлинике, если ещё раз сунешься в мои дела. Ферштейн?

Давид застыл. Дернулся от матерных слов, которых терпеть не мог, но проглотил. Боялся обернуться, чтобы я в глаза его не смог заглянуть. А мне не нужно было. Я его с детства знаю. Таких нужно держать на виду, в строгаче, и пугать постоянно. Вот и сейчас он дрожит, а сам на прислугу косится, что стала свидетелем его позора. Эх, зря не приезжал, прав был Ярик, тут целый спектакль. Одни только высокопарные монологи чего стоят.

Да нет, не было у меня ненависти к брату. Принятие, смирение. Терпел. Мы его с Яриком не гасили, не били, относились, как к Маугли. Вот только я терпеть не могу, когда на меня смотрят свысока, не имея на то оснований.

— Так, вроде, и ты решил жениться? — этот смертник всё не унимался. Стал ко мне спиной, смотря в даль бесконечно-белого снежного полотна. — И снова Куликовы… Ты, наверное, не знаешь, но спёкся ваш мануфактурщик. Пустой, как барабан. А вот для чего тебе это, Пётр? Свое имя ты уже увековечил, тебя боятся, уважают, трепещут. Часть политиков кормится с твоей ладони, как воробушки, а другая часть мечтает. Ну, так зачем тебе все это? Или, быть может, в этой «сделке» нет делового контекста? Быть может, у тебя появилось сердце?

— Не твоего умишка дело, Давид. Не твоего, — встал, бросил салфетку и махнул охраннику, что топтался за дверью — Вещи соберите, сегодня я буду ночевать у себя дома…

Глава 9

Арина

Ноги промокли насквозь. Смотрела на развалившуюся замшу ботинок и рыдала в голос. Брела по узкой тропинке между гаражами и завывала. Мне было плохо, больно, холодно и до ужаса обидно. С каждым днём эйфория свободной жизни таяла, уступая место реальности.

— Куликова! — вопль менеджера кофейни до сих пор стоит в ушах. — Ты уволена!

— Павел Геннадьевич, почему? — стиснула челюсть и застыла у порога, преграждая путь начальнику. Он пыхтел, рассыпал искры ярости, пытаясь испепелить меня взглядом. А я этого уже насмотрелась… За месяц меня уволили из семи мест! Из семи! Ресторан, кафе, кофейня в торговом центре, пиццерия, шаурмичная на вокзале, курьерская доставка! Меня отовсюду выписывали традиционно на третий день… А сегодня это все так осточертело, что я даже с места не сдвинулась. — Почему? Я не опаздывала, не грубила, чаевые в карман не складывала. Так что случилось?