Эви Эрос – Мне не стыдно (страница 34)
Хотя утром всё равно надо будет у Мишина на завтра отпроситься…
В сон я провалилась в одно мгновение, только коснувшись щекой подушки. И вроде бы спала… но при этом мозг продолжал работать — вспоминать, думать, рассуждать.
Сергей… наверное, он считал себя большим оригиналом — раз уж он придумал это прозвище: Ромашка. На самом же деле Ромашкой меня нарёк отнюдь не Мишин, а Нина. Ещё в первом классе…
Именно по этой причине я так бесилась в институте, когда он называл меня Ромашкой. Я тогда даже слышать это прозвище не могла — так больно было. Да ещё и не нежно, а насмешливо… Хотя, возможно, нежно было бы хуже.
Мама всегда называла меня Маргаритой, а вот Нина — Ромашкой, и даже это моей маман страшно не нравилось. Но высказывать Нине подобные претензии она и не думала, капала на мозги одной мне. А я отмахивалась.
Нина была единственным человеком, ради которого я перечила матери до четырнадцати лет. Не ради себя — ради Нины.
И мне иногда кажется… до сих пор… что я живу не ради себя, а ради неё.
Бывает, что нам снятся те, кого мы любим. И кого очень хотим видеть — и не можем. Только во сне не всегда понимаешь, что к чему на самом деле.
По этой дороге я ходила десять лет. Пять дней в неделю, девять месяцев в году. Доходила до перекрёстка, где меня ждала Нина — и дальше в школу мы с ней шли уже вместе, размахивая пакетами со сменкой и болтая без умолку.
Я никак не могла понять, какое сейчас время года. Мне то казалось, что под ногами полно разноцветных осенних листьев, то там снег хрустел, то вокруг птицы пели. Впрочем, меня это не слишком удивляло.
Нину я увидела издалека. Она стояла на своём обычном месте, слегка подпрыгивая от нетерпения, и вместе с ней подпрыгивал туго набитый портфель. На ней была её любимая бирюзовая кофточка, джинсы и кроссовки.
— Ромашка-а-а! — закричала Нина, махнув пакетом со сменкой так, что он чуть не улетел. Я улыбнулась и зашагала быстрее.
Почему-то, когда я дошла до Нины, вокруг нас начал клубиться туман. Он стелился по ногам и земле, пытаясь скрыть от меня окружающее пространство. Зачем? Я и так знаю, что справа — дом и дорога, за спиной и прямо тоже, а слева забор и наша школа. Даже с закрытыми глазами найду…
— Пошли? — спросила Нина. А я смотрела на неё и всё не могла осознать: почему мне так грустно? Почему я чувствую себя такой потерянной и виноватой? И почему так счастлива видеть эти её две косички со смешными резинками с бабочками, голубые глаза, родинку над верхней губой…
— Пошли, — ответила я тихо, и мы зашагали к школе. Туман расступался, и постепенно я смогла рассмотреть очертания окружающих нас предметов и зданий. Но вместе с туманом будто бы расступалось и моё забытье. И с каждым шагом я вспоминала… вспоминала по одному году, прошедшему со дня смерти Нины.
Восемнадцать шагов — и я остановилась, глядя на неё уже совсем иначе. Хотела что-то спросить, открыла рот… но Нина успела первой.
— Ты хочешь знать, какая ты? Пойдём, я покажу.
Она взяла меня за руку — и я вздрогнула. Вздрогнула, потому что наяву мне часто казалось, что я уже почти забыла это ощущение своей ладони в её руке. Забыла, какая у неё тёплая, сухая и мягкая кожа…
Оказывается — нет, не забыла…
Школьный двор, ступеньки, предбанник, стол охранника, а затем — холл первого этажа. И большое зеркало во всю стену, в котором отражались мы. Мы такие, какими были тогда — мне четырнадцать, Нине шестнадцать.
— Вот. Вот, Ромашка. Это ты.
Но я смотрела не на себя, а на Нину. На её улыбку, чуть кособокую — её всегда это страшно бесило — и на длинные ресницы — мечта любой девочки! — и на чуть лопоухие уши, торчащие из-под косичек.
А Нина вдруг положила свои руки мне на плечи, встала сзади и зашептала:
— Единственная подруга, единственный любимый. Ты такая, Ромашка. В тех людях, которые пытались с тобой подружиться, ты искала меня. В каждом. И в каждом мужчине пыталась найти Сергея.
Теперь я наконец посмотрела на себя. На рыжую чуть растрёпанную косичку и удивлённые зелёные глаза за стёклами больших очков.
— Я… Нин, да… Я искала тебя… Но так и не нашла.
Она покачала головой, улыбаясь.
— Нельзя войти дважды в одну и ту же реку, Ромашка.
Конечно, нельзя. Я и не смогла.
— Почему ты не ходила на выпускной?
— Не хотела без тебя.
— Тогда пошли вместе.
Я не успела спросить, как это — Нина, смеясь, раскрутила меня вокруг своей оси, и когда я вновь очутилась лицом перед зеркалом, оказалось, что обе мы в платьях.
Я — в белом с жёлтыми перчатками, и Нина — в жёлтом с белыми.
— Здорово, правда? — она по-прежнему обнимала меня за плечи. — Я это давно придумала, просто тебе не успела рассказать. Ну что, пойдём?
Я хотела сказать, что выпускной давно прошёл и мы не сможем пойти на него вместе, словно забыла, что это сон. А потом огляделась…
Холл больше не был пустым, он оказался украшен шариками и прочей ерундой, а на зеркале было выведено: «Поздравляем выпускников!» Позади нас с Ниной сновали одноклассники и их родители, все красивые, торжественные, с букетами и счастливыми улыбками. Всё было именно так, как случилось много лет назад. Я ведь смотрела видео…
Только на том видео не было нас с Ниной. Нам не дарили аттестаты, нас не поздравляли и не приглашали к столу. И Нина, ухмыляясь во весь рот, не лопала из большой тарелки салат «оливье». И не отталкивала под столом руки нашего одноклассника Мишки Грибова, который пытался налить ей водки вместо сока…
— Пойдём танцевать?
— Пойдём!
Актовый зал тоже был украшен. Я знала, что в реальности дискотека была совсем поздно вечером, но сейчас в окна лилось яркое солнце. Словно позволяло мне хорошенько рассмотреть Нину… и проститься с ней.
Все эти годы я хотела с ней проститься.
Музыка звучала громко-громко, отдаваясь у меня в ушах болью, но я всё равно слышала, как Нина подпевала ей.
— Когда уйдём со школьного двора под звуки нестареющего вальса, учитель нас проводит до угла, и вновь — назад, и вновь ему с утра — встречай, учи и снова расставайся…
И я тоже начала подпевать. А потом мы танцевали, взявшись за руки, и кружились, как бешеная юла — наш любимый трюк, Нина называла это «центрифуга»… И вместе с нами кружился школьный актовый зал, сливаясь в одно большое яркое пятно, и музыка звенела, а я видела только улыбку Нины и слышала только её радостный смех…
А потом, когда всё закончилось, она сказала:
— Пойдём, я провожу тебя.
Я не стала уточнять, куда, просто взяла её за руку.
Мы спустились по лестнице и вышли из школы. Дошли до перекрёстка…
На Нине вновь была её любимая бирюзовая кофточка, джинсы и кроссовки. Что было на мне, я не знаю — я не смотрела…
— Ты будешь меня ждать?
Не знаю, почему я это спросила. Всё равно ведь знала ответ…
— Конечно, буду.
Нина улыбалась, но её улыбка уже начинала затягиваться тем самым туманом. И я сказала — быстро-быстро, пока всё не исчезло:
— Прости меня, Нин… Я так скучала… И так хотела, чтобы ты жила!
Туман затянул уже почти всё, но я по-прежнему чувствовала в своей ладони Нинины пальцы. Тёплые и сухие, словно и правда… живые.
И когда она ответила мне, голос её тоже был тёплым и совершенно живым.
— Дурочка ты, Ромашка. Я живу, пока ты меня помнишь.
Я хотела спросить — а что будет, если я забуду? — но вдруг ясно и чётко осознала: не забуду.
И неважно, сколько пройдёт лет. Там, где сейчас Нина, всё равно нет времени.
Проснулась я от настойчивого и даже навязчивого звонка в дверь. Проснулась — и охнула.
Всё тело горело и болело, в глазах песок, во рту горечь. Кажется, мне не просто не стало лучше — мне стало хуже…
Физически. Но не морально.
А в дверь между тем всё звонили и звонили. Я вылезла из кровати, накинула халат и поспешила открывать. Если так звонят, может, что-то случилось? Пожар, например… Не будет нормальный человек так долго на кнопку жать…
Я угадала — человека за дверью к нормальным относить точно нельзя.