Евгения Зимина – Его собственность. Контракт на год (страница 11)
— Ничего. Читала, — она попыталась отвести взгляд, но было поздно. Он уже шагнул в комнату.
— Встань. Отойди от стола.
Она замерла. Вина и жалость боролись в ней с инстинктом самосохранения. Она медленно поднялась, но не отошла, заслонив собой стол.
— Я сказал, отойди.
— Нет, — прошептала она. Это было первое открытое неповиновение за все эти недели.
В его глазах вспыхнуло что-то опасное. Он одним движением закрыл расстояние, схватил ее за предплечье и грубо отшвырнул в сторону. Она вскрикнула, споткнулась о ножку кровати и упала на колени.
Он не обратил на это внимания. Он наклонился над столом и увидел фотографии.
Всё его тело напряглось. Он замер, смотря на снимок женщины и ребенка. Дыхание его стало прерывистым, резким. Потом он медленно, будто в замедленной съемке, взял в руки тот самый обрывок письма. Прочитал. Костяшки его пальцев побелели.
Тишина в комнате стала физической, давящей. Софья, все еще сидя на полу, смотрела на его спину.
— Где ты это взяла? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был настолько тихим, что она едва разобрала слова.
— В папке... которую Анжела принесла. С документами по «Нефертити».
Он резко обернулся. Его лицо было искажено такой ненавистью, что она инстинктивно отползла назад, ударившись спиной о тумбочку.
— Ты что, копалась в моих личных вещах? — каждое слово было как удар ножа. — Ты думаешь, это даст тебе власть надо мной? Ты думаешь, узнав, откуда растут ноги у моего к тебе отношения, ты сможешь манипулировать?
Она качнула головой, не в силах вымолвить слово.
— Это ничего не меняет! — крикнул он внезапно, и его голос прозвучал сдавленно, почти с надрывом. — Ничего! Ты все равно его дочь. Его плоть и кровь. И ты заплатишь за все. За каждый день, который она провела в нищете. За каждый взгляд, полный жалости. За ее слезы! Ты поняла?
Он говорил о матери. Его боль, годами спрессованная в лед, вдруг вырвалась наружу, обжигая всё вокруг.
— Я поняла, — тихо сказала она, поднимаясь с пола. Она стояла перед ним, хрупкая в своем сером халате, но уже не сгорбленная. — Я поняла, почему ты ненавидишь. И мне... мне жаль. Жаль ее. И тебя.
Эти слова подействовали на него, как пощечина. Он аж отшатнулся.
— Заткнись! — прошипел он. — Ты не имеешь права меня жалеть! Ты — часть этого! Ты — Захарова!
— Но я ничего не знала! — выкрикнула она в ответ, и в ее голосе впервые зазвучала не защита, а своя боль. — Я была ребенком! Мне было пять, когда тетя Тоня исчезла! Мне сказали, что она уехала! Я не виновата в том, что сделали наши отцы!
— «Наши отцы»? — он искаженно усмехнулся. — У нас нет общих отцов, принцесса. Твой — вор и подлец. Мой... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, кроме ненависти. Глубокая, старая рана. — Мой был слаб. Он позволил всему этому случиться. А потом просто умер. Оставив нас одних.
Он снова посмотрел на фотографию, и его лицо на мгновение смягчилось, стало почти уязвимым. Это длилось долю секунды. Потом броня снова соскользнула на место, холодная и непроницаемая.
Он собрал фотографии и письмо, смял их в своем огромном кулаке.
— Это не должно было попасть тебе в руки. Ошибка. Которая больше не повторится.
— Артем, — рискнула она назвать его по имени без отчества. — Давай поговорим. Без... без всего этого. Я хочу понять.
Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему отрезать себе руку.
— Говорить? С тобой? О чем? О том, как мой дядя, твой дорогой папочка, вышвырнул беременную жену своего брата на улицу, чтобы не делить наследство? О том, как мы жили в хрущобе, а она стирала белье богатым соседям, чтобы купить мне учебники? О том, как умер от недополученной медицинской помощи мой брат? И как она сгорела за считанные месяцы, так и не дождавшись справедливости? — Его голос снова набирал силу, становясь металлическим. — Ты хочешь это обсудить? Хочешь посочувствовать? Опоздала, Софья. На двадцать лет опоздала. Единственный язык, который понимают ваша семья — это язык силы. И потерь. Я забрал у него бизнес. А теперь заберу у него дочь. Всё.
— Но он мертв! — воскликнула она. — Он ничего не чувствует! Это между нами теперь! Только между нами!
Он замер. Ее слова, кажется, достигли какой-то цели. Он смотрел на нее, и в его взгляде шла борьба.
— Между нами ничего нет, — отрезал он, но уже без прежней убежденности. — Есть контракт. Есть собственность и владелец. Всё остальное — твои фантазии.
Он развернулся и пошел к двери, сжимая в руке комок бумаги — свидетельство своей боли.
— И забудь, что видела эти фотографии. Для твоего же блага.
Он вышел, хлопнув дверью.
Софья осталась одна. Колени подкосились, и она снова опустилась на пол, прислонившись к кровати. В голове гудело. Он подтвердил всё. Он — сын изгнанного дяди. Его месть — это не бизнес, это кровная вражда.
Глава 14
После его ухода она не плакала. Слезы казались теперь чем-то мелким, недостойным той бездны, что открылась между ними. Она была дочерью вора и подлеца. Он — сыном изгнанной и обманутой женщины. Они оба были пешками в игре мертвецов.
Но знание, вместо того чтобы парализовать, дало понять, он не всесилен. У его власти есть источник — боль. А боль можно понять. Можно... предугадать.
Распорядок не изменился. Утро всё так же начиналось с пробежки. Теперь он ее не подгонял. Ей самой становилось с каждым разом всё легче.
После завтрака он, не глядя, бросил:
— В кабинете на столе папка «Дельта-Констракшн». К вечеру будь готова рассказать, что вынесла из нее.
И ушел, хлопнув дверью.
Софья пошла в кабинет не сразу. Она допила свой смузи, все такой же противный, и медленно поднялась. В прихожей, у зеркала во весь рост, она невольно остановилась. Отражение… изменилось. Лицо стало резче, скулы выделились. Сама фигура по прежнему худа, но повысилась выносливость, стали крепче мышцы. Глаза… Взгляд больше не выглядел жалким, каким он был в первые дни в его доме.
В кабинете на массивном столе действительно лежала толстая папка. И рядом с ней — простой сотовый телефон, старой модели. Не его, конечно. Рядом записка, написанная его резким почерком: «Для связи с диетологом и тренером. Никаких других номеров. Входящие — только мои и служб. Без глупостей».
Конечно, она не собиралась названивать всем подряд. И… некому было. «Друзья» отвалились сразу как начались проблемы после смерти отца. До его похорон еще. Как хорошо показывает жизнь, кто есть кто.
Соня взяла телефон в руку. Холодный пластик стал первым за месяц кусочком связи с внешним миром, пусть и урезанной. Это была не уступка. Просто удобство для него. Он устал быть единственным каналом.
Включился легким касанием. Пустой список контактов. Только два номера: «Глеб» и «Ирина». И третий — без имени, просто цифры. Его номер.
Когда открыла папку и погрузилась в чтение, поняла, что вся информация знакома. Всё было тоже самое, что и с другими. Компания-середнячок, с большими амбициями и такими же большими долгами. Схема была уже знакома: накачка активами, скрытые обязательства, предстоящий крах. Пролистала все документы, отложила папку в сторону.
Кого он хочет из нее сделать? Бизнес-аналитика? Это смешно. За несколько месяцев она им не станет. И вообще не станет. Ей хотелось уехать в свою мастерскую, закрыться там и рисовать, рисовать…
А у нее… Она усмехнулась. Можно подумать у нее они были.
Вечером он вернулся. От него пахло холодным воздухом и дорогим виски. Он прошел в кабинет, не обращая на нее внимания, снял пиджак и сел за свой стол, уткнувшись в монитор.
— Ты готова отчитаться? — бросил он, не глядя.
— Нет.
Ее собственный голос поразил ее — ровный, без тени страха.
Он кивнул, все так же не отрываясь от экрана. А потом резко вскинул взгляд. А она смотрела на него, не мигая.
— И что это значит, — медленно произнес он.
Снова просто «ты». Как будто барьер формальности, который он поставил изначально, начал рушиться.
— Я прочитала, — ответила она, поднимая подбородок. — Для меня там всё то же самое. И я не буду больше изучать крах разных компаний в угоду тебе.
Он откинулся в кресле, его лицо скрылось в тени от настольной лампы.
— Это легко. Все они очень жадные. И глупы в своей жадности. Они думали, что мир — это пирог, и каждый может откусить самый большой кусок, ни с кем не делясь. Даже с братом. Даже с… — он замолчал, сжав пальцы.
— С женой брата, — тихо договорила она.
Он резко встал, кресло отъехало с громким скрежетом.
— Хватит. Не касайся этого. Это не твое.
— Но это коснулось меня! — она тоже встала, впервые не испугавшись его порывистого движения. — Ты сделал это моим! Ты втянул меня в эту историю, в эту… эту свою вендетту! Я имею право знать, в чем меня обвиняют!
— Обвиняют? — он горько усмехнулся. — Тебя не обвиняют, Софья. Тебя используют. Как использовали ее. Ты — инструмент для достижения конца, который уже наступил. Твой отец мертв. Его империя — прах. Осталась только ты. Последний символ. И я его уничтожу.