Евгения Ярцева – Happy End для девчонок (страница 9)
Но сейчас погребом не отдавало – вместо этого потягивало дымком. Чтобы просушить дом после зимы, полагается в первый же день протопить печку, что мама с папой и сделали. А печка у нас с характером: если долго ее не топишь, дымит со страшной силой, зато когда раскочегарится – дымить совершенно перестает. Топи в свое удовольствие и слушай, как уютно трещат дрова за раскаленной докрасна железной дверцей.
Первое мая на даче – это резиновые сапоги и старые куртки, висящие на крючке на террасе: спецодежда для работы на участке. Это рычание и визг электропилы, которой папа сноровисто, одним движением срезает омертвевшие за зиму яблоневые ветки. Это стреляющий яркими искрами костер в большой круглой бочке без дна, местами проржавевшей и прогоревшей, но все еще пригодной: бог весть сколько лет верой и правдой служит она для того, чтобы сжигать в ней сушняк, прошлогодние листья и всякий мусор. Мы с сестрой приподнимаем спиленные ветки за толстые концы – а толщиной они, случается, не уступают стволу молодого дерева, – водружаем концы на плечо и волоком, прямо как бурлаки на Волге, тащим ветки в конец участка, где высится бочка. Крупные части, что годятся на дрова, папа режет электропилой на аккуратные чурбачки; мы с сестрой переносим их в сарай и укладываем в поленницу. А сучья, кривые, узловатые, ломкие, сгребаем граблями и запихиваем в бочку. Мама всякий раз просит нас наломать немного сучьев для печки – на растопку. Сестра методично перебирает беспорядочную кучу сушняка, откладывая в сторонку сучья поприличней и поровней, а я ленюсь и тихой сапой сбагриваю в бочку все подряд – с глаз долой.
Огородничество я тоже недолюбливаю и всеми правдами и неправдами от него отбрыкиваюсь. Лишь однажды меня накрыло: лет в двенадцать-тринадцать я загорелась мечтой сделать собственный огород. И попросила маму выделить мне земельный надел. Та указала на непаханый пятачок возле забора, метр на метр, за грядками огурцов, а может, салата или редиски. И дала мне карт-бланш – мол, сажай на нем все, что душа пожелает. Моя душа не пожелала сажать ни редиску, ни огурцы: с этим, решила я, и без меня справятся; к тому же разводить огород с приземленной и банальной целью вырастить что-нибудь овощное – скукотища. Я собиралась завести необычный огород – цветочный. Купила в супермаркете десяток пакетиков с семенами, выбрав самые экзотичные цветы, чьих названий ни до того, ни после ни разу не слышала. Сестра зловеще предрекала цветам, как и моей затее с огородом, плачевную судьбу. Дескать, мало того, что от этих цветов не предвидится никакой практической пользы, даже в смысле красоты, так как в углу участка за овощными грядками их никто не увидит, – главное, я на следующий же день потеряю к ним интерес. Ухаживать за ними и поливать их я не стану (к гадалке не ходи!), и они благополучно зачахнут, ведь я безответственно отношусь ко всему, в том числе к живой природе, которую, между прочим, нужно беречь!.. Забегая вперед, скажу, что сестра ошиблась. Я приступила к исполнению своей мечты засучив рукава. Я когда-то где-то слышала, что дело, в которое человек вложил немало сил, будет ему дорого и он даже при всем желании не сможет потерять к этому делу интерес. Вот только силы куда-то подевались, когда я вонзила в землю лопату и подняла на ней тяжеленный кусок глины с вросшими в нее сорняками. На комки кусок не разбивался – очень уж много в нем оказалось сорняков, – и земля с корней не стряхивалась, точно корни с глиной составляли нерушимое целое. Посмотрела я на этот кусок земли и раздумала сажать цветочный огород. Так что цветы в нем не зачахли, вопреки пророчеству сестры. Которая, увидев, чем закончилось дело, не преминула произнести свое многозначительное «ну-ну».
Сама она огородничала с удовольствием. Копать не копала – это была папина прерогатива, – зато брала на себя все остальное. Усаживалась на низкую скамеечку или просто на корточки и терпеливо перебирала руками в садовых перчатках комья земли, выуживая крупные и мелкие корешки пырея, вьюнка, одуванчиков и бросая их в стоявшее рядом ведро. Вооружалась рыхлителем и ворочала им до победного конца – пока ни единого слипшегося комка не оставалось на грядках. Любовно ровняла их граблями, после чего они превращались в идеальные прямоугольники. Она и меня пыталась приспособить для земледельческих работ: всучить мне то грабли, то рыхлитель. Но в моих руках эти полезные инструменты отказывались действовать по назначению. Колесико рыхлителя застревало в земле и обрастало слипшимися комьями, грабли, вместо того чтобы ровнять грядки, разрушали их границы, спихивая землю на дорожки. И сестра отбирала у меня огородный инвентарь со словами, что от моей помощи один вред и что я умею лишь порхать, как попрыгунья стрекоза из басни Крылова.
И я с облегчением упархивала. Чтобы выкатить из сарая велосипед и промчаться с ветерком по полю или объехать дачные улицы. Или сгонять на станцию за мороженым. Но лучше всего отправиться в лес. За медуницами. Это было мое любимое занятие – собирать медуницы. Они меня завораживали. Чем – самой невдомек. Стебли у них мясистые, листья крупные, сами же цветочки мелкие, как капли. Бутоны и только-только распустившиеся цветки ярко-розовые, почти алые. Читая сказку «Аленький цветочек», я представляла себе именно медуницы. Потом лепестки лиловеют, а отцветая, синеют и блекнут до голубизны. Набрав букетик, я готова была любоваться им бесконечно: в густой зелени – алые, лиловые и синие капельки.
Мне нравилось наблюдать, как медлительные шмели летают у самой земли с низким гудением, поднимая легкий ветерок интенсивной работой крылышек, отчего колышутся сухие листья и первые случайные травинки. Нравилось ощущать под подошвами кроссовок или сандалий лесную почву вместо асфальта. Нравилось близко рассматривать землю, усыпанную рыжими иголками, опутанную выцветшей прошлогодней травой, точно сетью, под которой деловито пробежит муравей, юркнет черный жучок, зашевелится мохнатая гусеница – и мигом свернется в колечко, если тронешь ее сухим стебельком. Вот лопнувший желудь отливает желтоватым бочком; вот выгнул спину бледный, пока не зазеленевший стебель, чья голова все еще сидит в земле; вот просвечивает сквозь жухлую листву микроскопический изумрудный мох. Вся эта братия исподволь лезет на свет божий, а прошлогодний покров держит оборону, не желая выпускать на свободу новое поколение. Но скоро старое и новое поменяются ролями: обветшавшие приметы предыдущего лета безвозвратно скроются под буйным напором нынешнего…
…Удивительное дело – в этот приезд на дачу поменялись ролями и мы с сестрой.
Она не спешила переодеваться в спецодежду, чтобы приняться за работу, хотя электропила уже визжала на всю ивановскую – папа усердно пилил сушняк. Нет, она неподвижно стояла у окна, глядя куда-то в пространство и, казалось, не слышала, как надрывается электропила. Наконец сунула ноги в сапоги и вышла из дома. Но, выйдя следом минут через пять, на участке я ее не обнаружила: сестра куда-то исчезла. Мне же ни с того ни с сего захотелось покопаться в земле. Разыскав в сарае садовые перчатки с синими пупырышками на ладошках и прихватив ведро для сорняков, я уселась на низкую скамеечку и задумчиво крошила пальцами влажные комья: огород папа перепахал еще вчера, пока мы с сестрой прохлаждались за «Японской липой»… Выбирая из земли сорняки и перебрасывая их в ведро, я вспоминала вчерашние посиделки. Почему-то в память врезалось все: кто что сказал и с каким выражением, позы и жесты, чашки на столе, тиканье настенных часов и мерное постукивание дождя о подоконник… И особенно Игорь – он так и стоял перед глазами. Оказывается, я запомнила в мельчайших подробностях его мимику и жесты, голос и незначительные движения… как он поставил чашку на блюдце, как усмехнулся моей проходной остроте, как закинул ногу на ногу… Запомнила его черты, как будто нарочно всматривалась в них годами, веками и тысячелетиями… Правильные строгие черты, только левая бровь чуть длинней и выше правой. Темные, почти черные волосы с боковым пробором, а глаза светло-карие, с золотинкой – янтарного оттенка, напоминающего крепко заваренный чай…
– Чувствуешь запах? – раздалось за спиной. – Это черемухой пахнет.
Я вздрогнула – голос сестры выдернул меня из дня вчерашнего и вернул в сегодняшний.
Катя стояла, прислонившись к антоновке, в кургузых резиновых сапогах сорок третьего размера и в папиной старой штормовке, вообще безразмерной, в которой папа изредка ходил на рыбалку. На лице блуждало несвойственное ей выражение – мечтательное, размягченное, даже, пожалуй, чуть-чуть восторженное, что в сочетании со штормовкой и сапогами выглядело довольно нелепо. В руках она держала ветку сирени.
– Черемуха уже цветет, – добавила она, – а сирень только распускается…
– Природу нужно беречь, – отозвалась я ворчливо. – Если все начнут сирень обламывать, нечему будет распускаться. Лучше бы помогла!.. Порхаешь, как попрыгунья стрекоза.
– Ладно, – вздохнула Катя и направилась в сарай за перчатками.
Глава 8
Чем опасен чай с крендельками для компании из двух девчонок и двух парней в возрасте от восемнадцати до двадцати одного