Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 30)

— Беседу беседовала. А вы как — справились?

— Как видишь, — Волег не был многословен.

— Ну, раз все закончилось, пойдем к Тюре, — она спустилась с крыльца.

У Тюри их уже ждала душистая постель на сеновале и ужин — каждому по тарелке пшенной каши и по ломтю хлеба с малиновым вареньем.

Глава двенадцатая

Все навки в воду — и пузыри вверх

— Крада… — будто кто-то позвал.

Она открыла глаза. Руку оттягивал подаренный накануне браслет. И это было плохо, раз сама Крада наручь на запястье не надевала. Честно сказать, она вообще, как сунула побрякушку в мешок, так про нее и забыла. Вернее, думала отдать Милане сегодня перед уходом. Наверняка вдова уже жалеет, что сгоряча подарила первой встречной такую дорогую вещь.

Крада съехала с сеновала вниз, выскочила во двор, надеясь на свету найти в свернутом теле червленого змея застежку: как-то же он наделся? Застежка не находилась. Браслет с руки не стягивался. Застрял, не лез через ладонь ни в какую.

Из сарая вышел, подтягиваясь, Волег. Он, кажется, вполне себе выспался, выглядел довольным. Каким его Крада до сих пор не видела. Когда парень не кривился презрительно, не оттопыривал брезгливо губу и не перекашивался непонятной ненавистью, он выглядел даже симпатичным. Не безусловным красавцем, как Лынь, но все-таки…

Болотные глаза на солнце стали орехово-золотистыми. Светлые пряди, ранее слежавшиеся от долгой неподвижности, на свежем воздухе выглядели мягкими и блестящими, будто сотканы из шелковых нитей. Болезненная худоба пропала, тело налилось надежной силой. А стать его Крада оценила с самого начала и в первородном виде. Только вот, когда смотришь на истекающего кровью больного и на парня, подтягивающегося в солнечных лучах, — это совсем разные вещи. Тело — одно, а вещи разные.

Он, поймав взгляд, дернулся:

— Ты чего?

Крада спохватилась:

— Ничего. Утрем добре хочу сказать.

Он с подозрением покосился, но промолчал.

Крада еще раз попыталась стянуть наручь с запястья, но браслет так плотно обвился, словно приклеился волшбой. «В дороге что-нибудь придумаю», — решила она. Солнце уже встало достаточно высоко, выходить нужно было гораздо раньше. Кто ж виноват, что так разоспались?

В путь-дорогу им Тюрина жена собрала небольшой узелок — чем богаты, тем и рады. Краюха свежего хлеба, пара сушеных рыбин и полукруг козьего сыра. Они от души поблагодарили.

— Сейчас путь таким уж легким не будет. Имей в виду, — сказала Крада Волегу, когда вышли за околицу.

Если тот действительно считает ее темной ведуньей, с которой ему никакая нечисть даже в самых угрюмых углах Чертолья не грозит, ни к чему хорошему это не приведет.

— Я не расслабляюсь, — буркнул Волег. — Никогда.

— Наш лес закончился, — не обращая внимания на его бурчание, сказала Крада. — Сейчас начнется дальний. Там все, что угодно может встретиться, то чего и я никогда в жизни не видела. Он мне не очень хорошо знаком, а тамошний Хозяин мои дары не примет.

— Почему? — удивился Волег.

Крада ему рассказывала про Пущевика все последние сплетни. А так же — какие подарки он принимал, от каких отказывался. Волег сплетни о развратной нечисти слушать не желал, только деваться ему было некуда. Так что теперь он очень много знал о местном Хозяине, но ничего полезного в этих знаниях для себя не видел.

— От чужих они не берут, — пояснила Крада. — А то мало ли чего…

— Он такой страшный, твой Пущевик, что ему нужно вечную дань платить? А если не заплачу?

Крада покачала головой:

— У него руки-сучья, как станет тебя ими цеплять, одежду сорвет, на кровавое месиво расцарапает, глаза повыкалывает, если не захочет пустить.

Она поежилась.

— Ты сама-то видела?

Крада неуверенно кивнула:

— Очень издалека один раз, еще в детстве. Но запомнила: очи у него сверкают то красным, то оранжевым, а волосы — зеленые, косматые. Люди говорят, кто сталкивался ближе, что любит он прикидываться: то кустом, то корягой. С нашим у меня отношения хорошие, но чужих я не знаю. Случись что — не помогут. В общем, нужно быть настороже, а если нормально пройдем, то дальше будет берендеева чаща.

— А потом?

— Не знаю, — призналась она. — Я за берендеевой чащей никогда не бывала.

Крада не стала упоминать: ей всегда казалось, что дальше и жизни-то никакой нет.

— Но в любом случае, каждое другое место опаснее, чем в нашем лесу. И геройствовать не стоит. Если чудище огромное увидишь, так сразу нужно бежать изо всех сил. Наш-то лес тихонький…

— Ничего себе тихонький… А выкрутень…

— Это из-за человека случилось, а не само по себе. И Пущевик наш до него не успел добраться, так как Смраг-змей постарался. У нас таким чудищам появляться опасно.

— И почему? — не унимался Волег.

— Ну, — ответила Крада, — это потому что наш Пущевик соперников не терпит. Ревнует. Всех, кто угрожает его величию, истребляет рано или поздно. Кто вровень с ним — того забивает раньше. Кто выше и больше — хитростью берет. Вот и водятся в нашем лесу всякая мелочь. По одиночке — не опаснее дворовой собаки, но они, представляешь, додумались сбиваться в стаи. А стаи, знаешь ли…

Она покачала головой, пытаясь точнее выразиться, что такое стаи.

— Не то, что одиночки, — выпалила, наконец, так ничего путного и не сообразив. — В общем, будь начеку.

На самом деле, первым, кто свалился в небольшое болотце, оказалась Крада. Засмотрелась на невиданную ранее птичку — головка в синей шапочке, а брюшко — красненькое, сделала шаг с тропы, и прямо в трясину ногой по колено и провалилась. А могла бы и поосторожнее себя вести, ведь видела, что зыбкий мох начал пружинить, как только чаща поредела.

Крада, неловко раскорячась, села на мох, уцепившись за свесившуюся ветку, с силой тянула на себя увязшую ногу. Волег покачал головой и, схватив ее со спины подмышки, с чавканьем вытащил на тропу.

С деревьев раздавалось чье-то хихиканье.

— Что это? — вскинулся Волег.

Она перевела дух, оказавшись на относительно твердой поверхности. Удача, что даже сапог не потеряла. Правда, мокрый весь, грязный и вонючий, но ничего…

Из торфяника скоро выберутся на солнце, там быстро высохнет.

— Навки,— махнула рукой Крада. — Поле близко и, значит, река или озеро, тоже. Они тут часто попадаются — в чащу лезть не будут, от воды далеко не уходят. Да не волнуйся, они безобидные, просто хихикают, а сделать ничего не сделают.

Она вдруг вспомнила, как девки в Заставе шептались о том, что некоторые парни бегают по весне ловить навок для непотребства, и покраснела.

— Если только сам не полезешь.

— Что за навки? — не понял Волег. — И зачем мне к ним лезть?

— Так утопленницы же… Неужели и этого не знаешь? Ну, вы у себя там на границе даете…

Волег скривился:

— Мы нечисть поганую на своей земле почти всю истребили.

Она охнула:

— Всю⁈

Он торжествующе кивнул.

— Да зачем же? — растерянно спросила Крада. — Как же? Есть, конечно, среди нелюдей и злыдни, но это те, кого к делу пристроить не удалось. А в основном иные, они же безобидные. А многие так и вовсе — полезные.

— Этот мир принадлежит нам, людям, — сказал, как отрубил, Волег, — Если позволим размножаться всякой нечисти, пустим в сердце жалость, она уничтожит нас. И тогда мир будет принадлежать ей.

Они выбрались из небольшого болотца, скорее — огромной загустевшей лужи, и в поредевшие верхушки деревьев все больше и больше просачивались солнечные лучи. Сапог хлюпать перестал, но теперь подсохшая грязь натирала пятку.

— Но, честно сказать, раньше он принадлежал им, — пробормотала Крада. — Они же потеснились, дали нам место для жизни. А вы их… Как же так? Так поступают только лиходеи — прийти в гости, убить хозяина и поселиться в его доме…

Она поморщилась — и высказанной горькой мысли, и от того, что чувствовала, как лопнула свежая кровавая мозоль в сапоге.

— Эта погань — никакой ни добрый хозяин, — Волег не сомневался в том, что говорил. — Сколько людей они погубили, прежде чем мы силу над ними взяли, а? Целые плена сгинули от этих всех выкрутеней, пущевиков и навок…

— Выкрутеня человеческая баба откормила, — напомнила Крада. — В том люди виноваты, когда нелюдь свирепеет. Ну, вот если всю живность в лесу — и мелкую, и крупную, и кровососущую — под корень извести. И что тогда будет?

— Что? — недоуменно переспросил Волег.