Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 20)

Анфилада, укрепленная столбами и украшенная росписями, вела к круглой палате. Люди, боги, цветы, животные смотрели со стен, колонн и потолка на Краду, шептали разными голосами, пытаясь что-то рассказать, пели, танцевали, устремляясь и уводя за собой в безбрежные выси. Но стоило ступить в центральный каменный зал с арками палат поменьше по всему радиусу, как настроение менялось. Здесь даже холодные блестящие стены источали презрение, и каждый шаг в огромном зале отдавался многократным эхом.

Ахаир в это время занимался в одной из этих палат — с библиями и письменами. Крада задержалась у входа прежде, чем войти. Нужно перевести дух. Это было очень непросто — предстоящий разговор. Она вздохнула, уже занеся ногу над порогом, как вдруг поняла, что в библии кто-то горячо и взволнованно говорит. Крада узнала голос Ахаира. Казалось, помощник капена был чем-то очень поражен и одновременно — раздосадован.

— Я ничего не могу сделать… Пойми, что все боги, как один, отказались от ее требы. Если бог наложил свою руку, то ничто человеческое не сдвинет ее. А если воля его напротив… Что здесь поделаешь?

Они говорят… о ком? О ком-то знакомом Краде? Или — нет? Как так: отказались все? Она притормозила, хоть и понимала, что подслушивать стыдно. Но разве удержишься?

Приглушенный голос что-то, кажется, возразил, Крада не могла разобрать. Ахаир опять с сожалением произнес:

— Скажу только тебе и только сейчас, потому что очень серьезно все. Мало кто знает, но в весты обычно мы берем тех, на кого боги сами указали. Тех, кому судьба не дожить до восемнадцати лет. Иногда, беря девочку в весты, мы отодвигаем срок смерти в два раза. А ее взяли в самого начала с большой осторожностью: нить запутана так, что чтицы сбились. Ни одна не прочитала. Девочка с такой нитью… Тогда решили — посмотрим. Но видишь, как все получилось. Так что — не проси.

Он помолчал, выслушивая невидимого собеседника, затем ответил:

— В любом случае, не все девушки, выбранные на требу, становятся вестами, некоторые из них покидают Капь, так и не взойдя на костер. Никто из таких вест не рискует возвращаться в свои селитьбы. Родственники и знакомые отправляют их замуж подальше отсюда, чтобы никто не узнал о том, что их постигло. В Городище или за него. Ну, или не замуж, а на учебу. В основном, знахарками. Договор на смерть не раньше восемнадцати сохраняется, у них остается время на то, чтобы прожить его спокойно. Подумай, это выход.

Его собеседник уже где-то совсем рядом и громко вдруг сказал:

— Бывай!

И Крада еле успела отпрыгнуть от входа и сигануть в одну их темных ниш, в которых стояли обычно большие вазы, расписанные цветами, но и если хорошенько съежится, то и для невысокой провалившейся весты тоже место найдется.

Мимо протопали сапоги — по походке слышно было, что человек расстроен, и Крада подумала, что шаги ей знакомы. Но лучше бы она ошиблась, так как иначе выходило, Чет приходил просить за нее, и весь этот странный и наводящий потусторонний ужас разговор — о Краде.

Гулко забился тревожный внутренний колокол.

Ахаир сидел за большим столом с хартиями, сложенными в высокие пухлые стопки, и свернутыми в трубочки папирусами. Смотрел в один из них невидящими рассеянными глазами.

— Я сказал прийти через три дня. Прошло всего два, — он отложил в сторону чужеземный свиток.

Крада из любопытства однажды тайком развернула один из таких, чтобы удостовериться: она совершенно не понимает, что в нем написано. Вместо букв по пергаменту плясали иноземные закорючки. Девушка даже увидела в одной из них человечка, высоко поднимающего ноги под неслышную мусику.

— Ты сказал: когда охолону. Я охолонула, — в подтверждение своих слов Крада опустила очи долу.

Ахаир глубоко вздохнул. Кажется, он очень хотел отложить этот разговор. Крада, тут же забыв, что собиралась явить собой образец беспрекословия, решила облегчить ему задачу.

— Знаю, вы вините и гоните меня потому, что шальная. Но богам-то какая разница? Чем дым от моей требы хуже остальных?

— Я ни в чем не виню тебя, Крада, — грустно ответил Ахаир. — И никто из нас не винит. Только боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Тебе не быть вестой не потому, что шальная… Просто не готова отдать самое дорогое, что у тебя есть.

— Досаду? — спросила, сглотнув комок в горле.

Он покачал головой:

— Ты так и не поняла. Иди и будь счастлива. Капь тебя отпускает.

Крада два дня жила в ожидании этих слов, но все равно они поразили в самое сердце. Отвергнутая веста замерла, не в силах пошевелиться.

— Но я… Куда же мне теперь?

Ахаир встал из-за стола, подошел, чуть наклонившись, заглянул в глаза:

— О тебе позаботятся. И я всегда…

Он вдруг совершенно неожиданно взял и погладил ее по голове:

— Ты очень особенная, Крада. Просто не подошла. А это значит, что нить Мокоши ведет тебя в другое хорошее место. Туда, где будешь счастлива.

Крада молчала, переваривая услышанное. И, честно сказать, ей становилось все легче и легче. Она не виновата, — вот что хотел сказать Ахаир. Просто не подошла. Бывает же, когда очень красивое и дорогое платье не сходится на груди. От этого оно не становится менее дорогим или красивым. Просто не подошло. И Крада — такое вот платье. Не налезла на требу. Но налезет куда-нибудь еще.

— Наручь весты отдай, — тихо и печально сказал Ахаир.

Браслет застрял, словно изо всех сил цеплялся за запястье, не хотел покидать хозяйку. Но Крада, сцепив зубы, дергала простенькое, светлое с волнистым серебром кольцо, пока не сняла его, ободрав кожу на тыльной стороне ладони. Браслет с глухим стуком упал на стол перед Ахаиром.

— Иди, Крада. О том, что Заставе придется готовить другую весту, объявим в первый день осени. У тебя еще есть время решить, как поступить дальше.

Очень добре с его стороны! У Крады руки сжались в кулаки. Почти половину жизни она готовилась стать вестой. А так как первую ее половину она очень слабо помнит, значит, можно сказать, что и всю жизнь. А тут — несколько седмиц. Ничего себе — «есть время»…

Крада вышла из Капи, прошла по мосту мимо ставших родными чуров. Остановилась и вздохнула. Вот и все. Что — все? Она не могла себе точно сказать. В груди тяжело ворочалось, щипало, как будто разъедало свежую рану, заливало горькой-горькой горечью. Свет померк, и до полной глухой ночи в ее жизни, Краде оставался всего месяц.

Камнями не забьют: Чета и покойного батюшки побоятся, но жить в Заставе станет невыносимо.

Крада оглянулась, сделала шаг назад. Чуры, вдруг выросшие до неба, оскалили огромные зубастые рты, зарычали предупреждающе.

Сколько Крада себя помнила, чуры встречали и провожали ее на мосту. Они никогда не излучали любви и всепрощения, но вот такими огромными и беспощадными она их не видела.

— Чур меня, — сказала впервые в жизни.

Те, кто служит в Капи, не нуждается в призыве к снисхождению чуров. Они и так берегут обитателей храма. Сейчас Крада поступила, как обычная поселянка.

Шипели чуры, пели птицы, где-то очень далеко грохотал Смарг-змей. Все навалилось. Абсолютно все. И Капь, и умирающий чужак в ее доме, и история, которую так тщательно скрывал от всех отец.

До двора сотника доносился шум с ристалища. Так как не звенело, а только выкрикивало, топало и кряхтело, было понятно: сегодня бились врукопашную.

Чет сидел на крыльце, Крада тихо опустилась рядом. Сначала молчали — что тут скажешь?

— Уйти бы тебя, Крада, — произнес, наконец, сотник. — Ненадолго, пока новую весту не найдут.

Крада хмыкнула. Поиски могут затянуться не на один год, пока найдут ту, что «подойдет».

— Капь объявит по осени, — сказала она. — Как бы мне «дают время», благодетели. Ох, дядька Чет, чего я такая невезучая! Даже требой моей боги брезгуют. Может, так по роду написано, но спросить не у кого…

— Не у кого, — согласился Чет. — А если бы и было… Я ведь только сейчас понял, что всегда считал Олегсея другом, но на самом деле совсем его не знал. Он всю жизнь прожил здесь, а никто никогда не мог понять, что в душе у ведуна творится. В Заставе многие просто появляются. Если остаются жить, то становятся своими. А вот Олегсей, хоть и местный, а никому не свой. Сам в себе всегда был. И если сразу тебе не открылся, Крада, то и после ничего бы и не сказал.

— Я в детстве часто его спрашивала, — кивнула Крада. — Он любил людей, но никому не позволял приблизиться к себе. А сейчас его нет. Батюшки. Тебе его тоже не хватает?

— Не хватает. Очень. Я ведь пришлый, Крада. Родился в Городище, там же еще мальчишкой, пошел в ратаи, только началась война со Славией. А как все закончилось, меня отправили сюда. Учить новых ратаев. Мы подружились с Олегсеем, когда он вправил мне ногу, которую я уже и не надеялся вылечить. Но… Олегсей ничего о себе не говорил. Я не знаю ни его прошлого, ни твоей мамы.

Чет пожевал усы, что выдавало его глубокую борьбу с самим собой.

— Только… я должен все-таки сказать тебе, Крада, хотя не знаю, как это сделать.

— Что? — Крада подняла на сотника удивленные глаза.

Видеть его таким растерянным было очень непривычно, и это пугало.

— В общем… Крада, когда Олегсей привел на свою заимку Чаяну, она… Она уже была беременной.

— То есть?

— Ты родилась через пять месяцев после того, как Олегсей нашел Чаяну.

— Но пятимесячные младенцы… Разве такие выживают?