Евгения Райнеш – Этот мир не для нежных (страница 4)

— А ты понимаешь, что такое, когда в тебе кровь целой династии лесорубов бродит? Это же занятие такое древнее, что, поди, не вспомнишь, кто первым лесорубом был. Так же, как первым каменщиком, плотником. Что твой город? Пустышка.

Слова его стали тугими, он вдавливал фразы в девушку, словно думая, что она их, таким образом, лучше поймет и надолго запомнит.

— «Привыкли руки к топору», — тихонько пробормотала Лив, откуда-то возникшие в ней строчки. Она испугалась, что вышло насмешливо, но, казалось, Савва не услышал.

— Посёлок уже умирал один раз. Люди тогда стали к Фарсу проситься, он-то всегда нормально работал. Жалко ему людей стало. Он ещё лес взял в аренду. Ты знаешь, какая головная боль у нас взять лес в аренду? А он взял. Ещё и расширяться стал. Закупили мы станки, трактор, пилораму, всё у частника, конечно, с рук. И вот из-за этого у Фарса начались проблемы с вашей службой. Документов на приобретение нет? Нет. И всю технику, которую он закупал, выкинули из затрат. А он же расширялся, не себе во двор инструмент тащил, огороды пахать. Для предприятия закупал, создавал рабочие места. А перед вашими мытарями статья Налогового кодекса, они на неё смотрят: нарушение. И много ещё всяких моментов.

— Перед кем? — не поняла Лив.

— Что перед кем? — Савва на полуслове осекся от её вопроса.

— Перед кем статья Налогового кодекса? Ты сказал «перед вашими...».

— А, — парень махнул рукой. — Мытарями. Вы же дань с работающего народа собираете? Собираете. Значит, как есть, мытари. Или тебе больше нравится, чтобы тебя называли наложницей?

Лив оскорбилась:

— Я, молодой человек, ничего у вас не собираю. И моя миссия — соблюдение и защита прав, как государства, так и налогоплательщика. То есть обеспечение баланса публичных и частных интересов.

— Да какие интересы? Вот ты... наложница... Кому от ваших интересов лучше будет? В чем справедливость? Например, Фарс через посредника продаёт пиломатериал. Приезжает скупщик, хозяин им этот пиломатериал отпускает, записывает в накладной. Посредник везёт пиломатериал и в городе сдает организациям. У Фарса счет-фактура на посредника написана, а деньги приходят с завода, где товар продан. То есть в накладных написана одна организация, а деньги идут с другой. Он продал материала на восемьсот тысяч рублей, ваши мытари ему эти восемьсот тысяч опять приплюсовывают к прибыли. В результате прибыль больше, чем продано продукции. Такое разве может быть в лесной промышленности?

Савва перевел дух и продолжил, не обращая внимания на слабые попытки Лив прекратить этот душещипательный монолог.

— У нас пятнадцать процентов прибыли — это очень хорошо. А пиломатериал-то весь необрезной. Мы из-за того, что вывоз — целая морока, отдаем вполовину дешевле, чем он продается на самом деле. Сюда мало кто рискнет поехать, даже по зимнику. Сегодня у нас здесь пиломатериала от силы на восемьсот тысяч рублей. А аренда? Знаешь, сколько аренда? Семьсот восемьдесят тысяч! Половину оплатил, осталось триста шестьдесят тысяч. А тут Фарсу ваша налоговая прибыль насчитала плюс от того, что было, ещё почти два миллиона. Что получается? Мы работаем сейчас только на налоги, солярку и запчасти. Фарс уже десять человек из-за этого уволил, ещё пятнадцать собирается рассчитать, пять всего оставляет. Слух по поселку пошёл, что закрывается. Тогда люди собрались и письмо это написали.

Под этот страстный монолог Лив приняла решение.

— Стоп! — закричала она. — Вот не надо меня сейчас жалобить! Тем более, что лицо ты совсем не официальное. Мне с тобой говорить бестолку. Мне руководитель нужен, бухгалтер и все бумаги подотчётные! Говоришь, завтра он будет? А я не могу до завтра ждать! Тем более, мы договаривались! Это, знаешь ли, как тебя...

Она не могла хоть вот так по мелочи, но не уколоть парня, который постоянно забывал её имя.

— Савва, кажется? Так вот, Савва! Я напишу в официальном отчете, что руководитель скрылся от инспекции! И всё. Как тебе это? С вами разбираться другие люди будут.

На секунду у неё промелькнула мысль о том, что Савва был довольно гостеприимен, и даже накормил её вкусным куриным супом, но ярость и досада от бездарно проведённого дня, заглушила все проблески совести. Парень попытался что-то сказать, но Лив его уже не слушала. Она выбежала из избы, вне себя от злости, и неистово заорала в тишину:

— Алексеич, Алексеич!

Покореженная, грязная легковушка стояла на том же месте, где её оставили. Выглядела она странно даже издалека. Алексеича рядом с авто не наблюдалось, и Лив, проваливаясь в вязкие лужи, расквасившееся кашей-малашей, побежала к машине. Когда девушка приблизилась, она поняла, почему джип выглядел настолько пугающе. У машины были спущены колеса. Все четыре. Лив чертыхнулась про себя, на всякий случай заглянула через грязные разводы на стеклах в салон, никого там не увидела, подергала все ручки на дверцах. Авто на спущенных колесах, казалось, беспросветно закупорило в себе напряженную пустоту. И сумку Лив. С документами, косметичкой, влажными салфетками и зубной щеткой на всякий случай. Никому не зайти, не выйти.

— Алексеич, — ещё раз рявкнула девушка. Она настолько раскалилась от злости, что даже не ощущала холода. В приступе глупой детской обиды даже два раза пнула мертвую машину в чумазый бок. «Сеич ... сеич...» почему—то вдруг издевательски пропело со стороны леса. Звук смутно напоминал эхо, но был настолько противным, словно кто-то специально передразнивал Лив. К злости примешались обида, ощущение холода и одиночества. На глаза навернулись слезы, а в душе заворочалось пока ещё невесомое, но уже нарастающее чувство страха.

— Где этого водителя опять нелегкая носит? — спросила Лив сама себя, и вздрогнула, потому что кто-то за спиной громко хмыкнул. Девушка резко обернулась и обнаружила рядом с собой Савву. Она представления не имела, как ему удалось подойти так тихо и незаметно.

— Какого водителя? — флегматично, словно не толкал пламенные речи несколько минут назад, спросил её Савва.

— Моего водителя. Алексеича... Петра Алексеевича, который не укараулил машину, — со злостью в голосе ответила Оливия. — Вон, колеса проткнули ...

Кивнула на съежившуюся резину. Савва посмотрел на неё исподлобья и подчеркнуто ласково, как говорят с безнадежно больными или маленькими детьми, произнёс:

— Так, ты ж сама приехала... И колеса уже были частично спущены. Наверное, по дороге на что-то наехала.

— Как сама? — в свою очередь удивилась Лив. — Я ж и водить не умею.

Она зачем-то пояснила этому чужому и неприятному ей парню:

— Прав нет у меня. Все собираюсь в автошколу, но не получается.

— Ну, да, — Савва засмеялся, вроде подтрунивал, но как-то напряженно. — Как ты въехала сюда на спущенных колесах! Видел бы тебя кто из соответствующих органов...

Он явно передразнивал Лив:

— Изъяли бы права, это точно. Колбасило твою «ласточку» из стороны в сторону — не дай Бог никому.

Лив посмотрела на него, как на идиота. Савва по-своему понял её взгляд:

— Я в окно видел, как ты тут пьяные круги наворачивала. Из машины одна вышла. Закрыла её. Сигнализация пикнула. Никто больше не выходил. Одна ты приехала.

— Ты о чем вообще? Со мной водитель был, — уже жалобно проговорила Лив. — Алексеич.

— Да не морочь ты мне голову. — Савва уже немного сердился. — Не было с тобой никакого водителя.

Он повысил голос, очевидно, предполагая, что так будет понятнее:

— Не было!

Чуть запаздывая, буквально на полтакта, со стороны леса издевательски донеслось: «Было, было»...

Глава 2. Мутная встреча с Белой дамой

— Здесь дрова всегда немного сырые, поэтому печь нужно разжигать по-особому. Сначала — очистить решетку от золы. Не забудь открыть заслонку, я покажу, где, иначе весь дым пойдёт в дом. Теперь, смотри, вот это: одну полешку ложишь с одной стороны...

— Кладёшь, — на автомате поправила Савву Лив.

— Ну, да вот так ложишь, потом вторую, между ними оставляешь поддув...

— Правильно говорить «кладёшь», — зачем-то повторила Лив.

— Слушай, кто кого учит? Я тебя печку разжигать или ты меня правилам русского языка? — Савва не рассердился и не обиделся, тон его голоса казался даже снисходительным. Он разговаривал с Лив словно с малым ребёнком, который играет в игрушки, вместо того, чтобы заняться чем-то существенным, жизненно важным.

— Вот теперь сюда кидаем картон, лучше всего — упаковку от яиц.

— Откуда в такой глуши фабричные упаковки от яиц? Вы разве не своим хозяйством живёте?

— Фарс привозит, — ухмыльнулся Савва. — Редко, правда, но привозит. У него тут магазинчик есть. Там самое необходимое.

— Мыло, спички, соль?

— Можно сказать и так, — фраза прозвучала чуть более таинственней, чем, по мнению Лив, должна была. Но Савва свои эти слова объяснять не стал, а опять наклонился над распахнутой дверцей печи. — Магазинчик-то все равно сейчас закрыт. Все к сезону приедут. Пока своим хозяйством перебиваюсь. У меня там, в сараюшке, курицы есть. Петух. Коза тоже, забери её нелегкая... А теперь поджигаем картон, и ложим немного щепок...

— Да, кладём же! — Лив это бесконечное «ложим» стало уже раздражать. — Слушай, и вообще, почему я не могу переночевать у тебя? Там, где живности полно. Мне страшно одной.

Смеркалось медленно. Темнота сползала с верхушек огромных деревьев, ненадолго застревая в кронах, просачивалась размазанными пятнами, падала вниз. Когда стало ясно, что выдвинуться Лив в город сегодня не сможет, Савва привел её в один из пустующих домов. Теперь, в темноте, эти избы казались ей растерянными пленниками, со всех сторон зажатыми беспощадным стражем. Мрачным, тяжёлым, сжимающим свое кольцо лесом.