Евгения Преображенская – Проклятие чёрного единорога (страница 62)
И Летодор позволил Смерти забрать маленького мальчика внутри себя, как когда-то это сделала и маленькая Василиса. Как и она, мальчик убежал из дома.
Он учился. И убивал. Убивал много и безжалостно. И Смерть стала ему верной подругой. И это был его выбор и его путь.
Землетрясение, сопровождаемое страшным ураганным ветром, затихло. Ветер принес небывалый холод, словно бы само лето покинуло окрестности Самториса. Небо заволокло серыми тучами. И теперь из этих туч беспрестанно сыпались ледяные хлопья.
Монастырь Нороэш, что располагался в лесах недалеко от Самториса, отныне был стерт с лица земли. Вместо него посреди леса образовалась холмистая серая проплешина, будто остатки от гигантского кострища. Не осталось даже намека на строения. В прах рассыпался камень стен, не было видно и человеческих останков.
Однако мужчина, кутающийся в шерстяную мантию, знал, что глаза могут обманывать. Доверяясь слуху, он долго искал и наконец нашел среди холмов слабый, но уверенный огонек жизни.
Мужчина упал на колени и осторожно извлек из-под серого пепла хрупкое тело. Как ни странно, девушка была не только жива, но и невредима. Что бы здесь ни произошло, стихия не тронула ни волос, ни кожи, ни даже ее одежд. И только на запястьях девушки алели свежие порезы, а ее губы и шея приобрели мертвенно-серый оттенок.
Мужчина обнял ее, точно ребенка, и закутал в шерстяную мантию.
Девушка осталась жива, но только физически. Ее сознание невозможно было нащупать в этом времени и пространстве: оно унеслось куда-то далеко. А ее душа рассыпалась на осколки, словно разбитое зеркало.
Впрочем, в отличие от настоящего зеркала, осколки души обладают куда большей пластичностью. Чего только не способна пережить душа. Хотя иногда ей и требуется помощь для восстановления. Мужчина был целителем, и он мог оказать эту помощь.
Он глубоко вдохнул морозный воздух и запел. Он пел, и сильный красивый голос его разносился по омертвевшей равнине. Иссохшая природа и пепел человеческих останков были глухи к мелодии, вторящей витали, однако для потерянных душ – для десятков все еще страдавших душ – она оказывала исцеляющее воздействие.
Мелодия находила самые заплутавшие огоньки и окутывала их подобно теплым и ласковым объятиям, в которых забывались все страхи и тревоги. Мелодия помогала рассеять их гнев и забыть об обидах. Она собирала воедино разбитые и рассыпавшиеся души и, подобно путеводной звезде, указывала им верное направление.
Мужчина пел, и волшебство его голоса наполняло новыми силами жизни застывавшую у него на руках девушку. Поблекшие и разрозненные осколки ее души вновь озарялись светом и красками. И пусть отныне этот узор будет иным, нежели прежде, но оттого он не станет менее прекрасным.
Многое зависело и от нее самой. Сможет ли она использовать пережитую боль во благо или же предпочтет иной путь?
Мужчина склонился над девушкой и легко коснулся губами ее посеревших губ, вдыхая в них собственную силу.
Сознание возвращалось медленно и тяжело, словно его волочили по острым камням. Все тело пронизывала боль.
Особенно больно было в груди и в горле. Так больно, словно разом изломали все ребра и порвали мышцы гортани. Больно было дышать и глотать, ощущать сквозь веки дневной свет.
И только звуки пения исцеляющим волшебством доносились до ее слуха сквозь вязкую и холодную темноту.
Мелодия по мелким крупицам возвращала желание… жить. Мелодия как будто восстанавливала порядок внутри ее. Она напитывала силой жизни все вокруг, проникала под кожу и разливалась в воздухе, струилась по земле и наполняла собой почву, камни и деревья.
Но даже она была не в силах оживить мертвые оболочки человеческих тел.
Джиа снова ощутила чужую боль и услышала плач новорожденного. Она увидела залитую утренним светом постель и мертвую женщину под окровавленными простынями. Она увидела убитого горем мужчину, стоящего на коленях подле кровати. Боль и восторг странным образом мешались у него на сердце.
– Господин, у вас девочка… – услышала она женский голос. – Единый забрал душу вашей жены в свои светлые чертоги, но даровал вам дочку. Отпустите же госпожу и примите на руки эту милую крошку…
Мужчина поднял голову. Хотя его лицо и было мокрым от слез, он улыбался. Он аккуратно взял на руки крохотное дитя, обернутое белой пеленкой, и неописуемое счастье заполнило все его существо. В его руках была Жизнь.
Джиа ощутила восторг, нежность, безграничную любовь и его надежные объятия.
Девушка открыла глаза. Она больше не прижималась к мертвому телу. Напротив, ее саму обнимали теплые и живые руки. На белых складках одежды лежали серые хлопья – пепел или грязный снег? Снег?
Такие же хлопья покрывали все вокруг и сыпались с серого неба.
Сильная, насыщенная, животворящая мелодия стихла. Теперь мужчина лишь тихо напевал себе под нос какую-то детскую колыбельную.
– Я безумно любил жену, – прошептал он, поглаживая Джиа по волосам. – Но мы были слишком разными. Не просто из разных родов, но… разных видов. Нам нельзя было иметь детей… Однако Единый распорядился иначе. Чудом моей возлюбленной удалось зачать и выносить ребенка. Самих родов она не пережила. – Он перевел дыхание. – Мне было очень больно расставаться с ней. Но… я отпустил ее. Вынес урок из этой боли. Я выбрал жизнь. Продолжил жить из любви к миру. И, разумеется, из любви к дочери. Ты могла видеть ее на концерте. Рыжая девчушка…
Вспомнив девочку, Джиа слабо улыбнулась. Боль, на время затаившись, уже не пожирала наемницу. Но от ее когтей остались глубокие ноющие раны под ребрами.
– Ты переживешь эту боль. Потребуется время. Боль не уйдет, но затихнет, – продолжил Дэрей Сол, обнимая Джиа и, словно ребенка, укачивая ее на руках. – Поверь мне…
Наемница видела над собой лишь светло-рыжие пряди его волос и плоское серое небо. Она явственно ощущала, что все пространство вокруг них покрыто трупами. Люди, звери, птицы, насекомые, деревья, трава, земля – все было мертво. Остались лишь пустые покинутые оболочки. Лишь пепел, сохраняющий форму до первого дуновения ветра.
Серый снег падал с неба. Было очень холодно.
Джиа попыталась что-то сказать, но гортань и легкие скрутил спазм. У нее не вышло даже откашляться. Она чуть было не задохнулась.
– Да, – спокойно произнес мужчина, покачивая ее. От его голоса спазм слабел и отпускал. – Они мертвы. Все мертвы. Все мертво.
Джиа не могла ни застонать, ни заплакать, хотя от слов жреца ей и захотелось взвыть. Почему, зачем он так добр с ней? Это же она убила… все! А он – Верховный жрец, Его Святейшество, Солнце, что выжигает зло, Свет дня, что разгоняет ночные тени…
Он улыбнулся, словно прочитав ее мысли.
– Свет дня и тьма ночи, сила жизни и сила смерти не могут существовать друг без друга, – сказал он. – Ночью – все тьма, но свет огня, как и свет солнца – днем, дают теням новую силу. Ты сумеречная лиса и понимаешь это… Как думаешь, во что превратится жизнь, если не будет смерти? Не потеряет ли она вкус? – Он посмотрел на небо. – Ночью отдыхает тело, а в смерти – душа. Душа же, что не ведает отдыха, обречена на жизнь в бесконечной старости, в болезнях…
«Я не понимаю, ничего не понимаю…» – с горечью подумала Джиа.
– Знаешь историю про живую и мертвую воду? – спросил Дэрей Сол. – Было время, когда магия была доступна всем, и сами боги ходили по земле… Тебе ведь читали истории о первых эпохах в детстве?
«В детстве…» – наемница только сморщила лицо и отрицательно дернула головой.
– Не знаешь, – разочарованно вздохнул жрец, поглаживая ее по щеке. В его пальцах уже не было той звенящей и пугающей силы, а только нежность. – Тогда слушай. У силы витали множество проявлений. Она – это и живая вода, и мертвая. Живая вода излечивает все хвори и даже может вернуть к жизни. Но она убьет, если не испить прежде нее мертвой воды.
Девушка напрягла все свои силы, и на этот раз из ее покалеченного горла вырвался болезненный стон. Что произошло? Что она натворила?
– Этой ночью множество душ, хранящих в себе витали, было принесено в жертву. – Жрец устремил взор куда-то вдаль. – Но ты остановила ритуал, дав им напиться мертвой воды. Ты не позволила им пропасть. И отныне души этих людей вернутся в круговорот витали. Они познают новую жизнь. Излечится и это место. Со временем. Но сейчас я хочу, чтобы жила ты, Джиа. Джи-иа-а, – протяжно повторил Дэрей Сол, снова поймав ее взгляд. Его голубые глаза стали почти прозрачными, как будто наполнились светом. – На старом наречии «день», верно?
Джиа зашипела. Какое же нелепое прозвище она себе выбрала…
– Я не чую людей так же хорошо, как ты, Джиа, – продолжил жрец. – Но я чувствую, что ты еще не нашла себя. Ибо ты – не день. – Он помолчал. – Хотел бы я знать твое настоящее имя…
Девушка лишь всхлипнула. Она попыталась пошевелиться, сжала и разжала пальцы на руках и на ногах. На этот раз она ощутила свои конечности, однако гортань ей не подчинялась.
И вдруг Дэрей Сол склонился к самому ее лицу и поцеловал в губы. И сердце Джиа содрогнулось от нового приступа боли, но вырваться девушка никак не могла. Сначала не могла, а потом и не хотела, окутанная силой.
Чувство это не имело ничего общего со страстью, с тем, что Джиа испытывала, когда ее целовал Летодор. Жрец своим дыханием словно заставлял ее дышать. И с каждым вдохом, с каждым глотком ее сердце билось все увереннее, а боль в груди таяла.