Евгения Марлитт – Дама с рубинами. Совиный дом (страница 41)
Ландрат сделал прощальный жест рукой и поспешно вышел. Не прошло и нескольких минут, как он уже ехал по рынку.
Маргарита осталась неподвижно стоять у окна. Судорожно прижав к груди руки, смотрела она на простиравшееся над рынком небо, покрытое серыми тучами.
Кровь будто остановилась в ее жилах, и она почувствовала смертельную усталость, словно ее поверг на землю какой-то удар. Вот до чего она дошла…
Несколько месяцев назад мир казался ей слишком тесным, и в своей гордости, молодом веселье и стремлении к свободе она не признавала никаких оков, а теперь в ее жалком уме преобладала одна мысль и ее бедное сердце беспомощно корчилось в прахе, будто отданное на осмеяние тем, кто охотно пресмыкается по земле и ненавидит и преследует людей с гордой душой.
Но свет не должен знать о мучивших ее мыслях, о ее сердечной ране. Сколько людей хранили всю жизнь и уносили с собой в могилу тайну, о которой никто не подозревал! И она постарается найти в себе силы для такого подвига, научится спокойно смотреть в глаза, имеющие над ней такую власть. Чего бы это ей ни стоило, она будет ласкова с ненавистной красавицей, будет бывать в доме, где ее высокородная тетушка станет полновластной хозяйкой.
Через некоторое время Маргарита спустилась в общую комнату и начала собираться в Дамбах. Тетя Софи ворчала, что она не выпила кофе и не притронулась к пирогу, специально испеченному для нее смущенной Бэрбэ, но молодая девушка вряд ли слышала то, что ей говорили. Она молча завязывала ленты шляпы, потом вдруг обняла тетю Софи за шею, внезапно почувствовав страстное желание, как в детстве, найти убежище на груди тетки и рассказать ей на ухо все, что волновало сердце, – любящая воспитательница всегда умела ее успокоить.
Но нет, не надо поддаваться слабости – тетя не должна знать, что она несчастна, это причинит ей боль.
Итак, не проронив ни слова, Маргарита села в карету и, выехав из города, опустила окно. С юга в лицо дул легкий ветерок, который растапливает своим дыханием неподвижный лед, по-текущий вскоре потоком слез, освобождает деревья и кусты от тяжелого снежного покрова, пробуждает в природе жизнь и движение, оживляет и сердце человека. Начиналась оттепель.
Мягкие сумерки спускались на землю. Жесткие, резкие тени слились в однообразном нежно-сером свете, и на этом фоне тут и там вспыхивали отдельные огоньки деревенских домиков.
Направо, под старыми ореховыми деревьями, словно жемчужная цепь, сияли слабым золотистым блеском окна Принценгофа – то горели обручальные свечи.
Маргарита вжалась в угол кареты и, только когда кучер свернул на дорогу к фабрике и Принценгоф остался позади, подняла глаза, робко и нерешительно, как боязливый ребенок, который хочет удостовериться, что страшное видение исчезло.
Дед приветствовал ее радостным восклицанием. При звуке его сурового, но такого милого голоса она приободрилась и постаралась непринужденно с ним поздороваться. Однако и старик был сегодня как-то по-особенному серьезен. Между его бровями залегла мрачная, гневная складка. Он даже не курил, и когда внучка сняла шляпу и тальму, снова заходил по комнате.
– Кто бы мог подумать, майский жучок? – воскликнул он, внезапно останавливаясь перед нею. – Дураком, доверчивым дураком был твой дедушка, что ничего не видел. А теперь, когда с ясного неба неожиданно грянул гром, приходится хлопать глазами и на все соглашаться, как будто всего этого следовало ожидать.
Маргарита молчала, не поднимая головы.
– Бедняжка, какой у тебя расстроенный вид, – сказал он, положив ей руку на голову и поворачивая ее лицом к лампе. – Да и немудрено: пережить вторично тяжелое горе… Это перевернуло и меня, старика. А ты его скрываешь и молча переносишь все! Герберт говорит, что ты помогала ему как мужественный товарищ.
Вспыхнув, она взглянула деду в лицо – казалось, что он внезапно разбудил ее от сна.
Он говорил об открытии семейной тайны, а она думала, что его гнев был вызван помолвкой Герберта. Вот до чего она дошла! Ею настолько овладела мысль о происходящем сейчас в Принценгофе, что все остальное было забыто.
– Послушай, дитя мое! – начал он снова. – Скоро нам не будет житья от сплетен в этом захолустье. Кумушкам теперь по горло работы, и меня удивит, если они не выйдут на рынок, чтобы растрезвонить о пикантной истории в доме Лампрехтов. Все это еще ничего. Я никогда не обращал внимания на то, что говорят в нашем городе, да и со всем этим происшествием можно бы примириться. Одного я не могу перенести и простить, черт возьми! – это трусости и жестокости, с которой отец отрекся от своего ребенка и…
– Дедушка! – с мольбой прервала его Маргарита, закрывая ему рот рукой.
– Ну-ну, не буду, – проворчал он, убирая со своих усов холодные пальчики. – Ради тебя, Гретель, не скажу больше ни слова. К чему отравлять тебе жизнь ненужными советами и докучливыми нравоучениями! Ты, конечно, лучше меня знаешь, что вам предстоит загладить вину перед мальчиком, который упал как снег на голову, а также перед беднягой стариком Ленцем. Не понимаю, как мог он не вмешаться в эту историю и не потребовать с самого начала от того, ну да, от твоего отца, признания прав мальчугана! Разве что художнику, одаренному кроткой поэтической душой, незнакомо чувство негодования.
Жена фактора приготовила прекрасный ужин, но Маргарита не могла есть. Она накладывала кушанья деду и оживленно разговаривала с ним, а после ужина набила ему трубку, потом уложила его книги в сундучок и приготовила все к завтрашнему отъезду. Бегая взад-вперед по лестнице, она вдруг остановилась у окна темной комнаты на верхнем этаже и прижала руки к готовому вырваться из груди сердцу.
Высокие, ярко освещенные окна Принценгофа казались такими близкими, сияя во мраке ночи, что остаток самообладания, которым молодая девушка вооружилась в присутствии деда, покинул ее при этом зрелище. Из груди ее вырвался стон отчаяния, она бросилась на стоящий поблизости диван и зарылась лицом в подушки. А перед ней проносились картины, от которых она хотела спастись.
Она видела веселых, счастливых людей в благоухающих цветами ярко освещенных комнатах маленького замка. Впереди всех была невеста – белокурая красавица, которая ради любви забыла о своем высоком происхождении и меняла знатное имя на имя чиновника. И рядом с нею был он… Маргарита вскочила и выбежала из своей комнаты.
Внизу, на своем обычном месте в углу дивана сидел советник.
Он, по-видимому, успокоился, так как читал газету и курил набитую внучкой трубку.
Маргарита взяла тальму.
– Я пойду подышу свежим воздухом, дедушка, – крикнула она ему уже от двери.
– Пойди, дитя мое, – сказал он. – Южный ветер снимает ледяную кору с природы и благотворно действует на все живые существа.
Выйдя из дому, она пошла мимо замерзшего пруда, покрытого таким глубоким снегом, что его едва можно было отличить от дороги.
Огни на фабрике давно погасли, во дворе было тихо, и только злая цепная собака выскочила с громким лаем из конуры, когда молодая девушка проходила ворота. В поле гудел весенний ветер, обещающий с наступлением ночи превратиться в бурю; непокрытые волосы Маргариты разлетались от его теплого и влажного дуновения, которое приятно ласкало ее лицо.
Было очень темно, на небе не виднелось ни одной звездочки; тяжелые низкие тучи нависли над землей, готовые разразиться теплым дождем.
Этот дождь разрушит оковы природы, благодатные слезы потекут с ветвей на грудь матери-земли и снимут белый саван с ее лица.
О, если бы можно было выплакать свое горе и не смотреть сухими пылающими глазами на полный невыразимой скорби жизненный путь!
Куда она шла? Она устремилась на свет, тот губительный огонь, который убивает ночную бабочку, обжигая ей крылья. И если бы из окон того дома, куда ее влекло, вырвалось навстречу ей всепожирающее пламя, она и тогда не смогла бы остановиться и неудержимо понеслась бы на верную смерть.
Она почти бежала по дороге через поля. Скрип плотного снега под ее ногами был единственным звуком, нарушавшим ночное безмолвие, но, когда она свернула с тракта и перед ней открылись обширные цветники Принценгофа, ветер донес до нее из замка несколько громких аккордов.
Вероятно, за роялем сидела невеста. Это не была, конечно, святая Цецилия с вдохновенным лицом – своими роскошными формами и ярким румянцем она напоминала скорее рубенсовских женщин; ее густые светлые волосы блестели при свете люстр и красивые пальцы скользили по клавишам. Но нет, эти пальцы не могли извлечь из инструмента таких изумительных звуков: Элоиза фон Таубенек играла дурно и без души, что доказала еще так недавно!
Но кто же был этот невидимый музыкант, очевидно, принимавший участие в сегодняшнем празднике? Бурное ликование и восторг слышались в его исполнении.
Из окон северного фасада лился яркий свет. Обширная лужайка, пестревшая летом клумбами цветов, лежала теперь однообразным белым полем вплоть до шпалер с розами, отделявших его от вымощенной площадки перед домом, на которой снег лежал тонким слоем, так как его постоянно счищали. Маргарита дошла сюда, не встретив ни души.
Теперь, умерив шаг, она подошла к окнам. Зачем? Что было ей тут нужно? Она не отдавала себе в этом отчета – ее гнала сюда таинственная сила, как гонит буря оторвавшийся лист. Она