Евгения Марлитт – Дама с рубинами. Совиный дом (страница 33)
– Он почти слеп.
– Так ты и это уже знаешь? Ну да, он этим старается оправдаться, но его зрение совсем не так плохо. Впрочем, и работает он у нас не настолько давно, чтобы мы приняли во внимание его воображаемую слепоту и были обязаны заботиться о его семействе. Спроси бухгалтера, и он тебе скажет, что я поступаю совершенно правильно. Так сними же скорее эту мантию и пойми, что ты просто смешна со своими непрошеными услугами.
– Нет, Рейнгольд, я никогда этого не пойму, – ответила она кротко, но твердо, – как и того, что я должна быть, как ты, жестокой и безжалостной. Я не люблю тебе противоречить, потому что знаю, как раздражает тебя каждое возражение, но при всем желании не делать тебе неприятностей я не могу нарушать другие свои обязанности.
– Глупости, Грета, какое тебе дело до жены живописца?
– Она, как и всякий больной, имеет право на помощь ближних, и потому, Рейнгольд, прошу тебя, не мешай мне делать то, что я считаю нужным и справедливым.
– И все-таки я тебе это запрещаю.
– Запрещаешь? – повторила с гневом Маргарита. – На это ты не имеешь права, Рейнгольд.
Он подскочил к ней, и его всегда бледное лицо потемнело.
Советница схватила его за руку, стараясь успокоить.
– Разве можно возражать ему так резко, Грета? – сказала она с негодованием. – Он уже и теперь имеет право, а вскоре будет здесь полновластным хозяином – ты, конечно, знаешь, что старший сын в семье Лампрехтов наследует и отцовский дом.
– Дочери же только выплачивается ее часть, и она может идти куда угодно из того дома, где родилась! – злым, по-мальчишески высоким голосом перебил ее Рейнгольд с такой торопливостью, как будто уже давно ждал случая объявить это сестре.
– Знаю, Рейнгольд, – печально сказала она, глаза ее затуманились слезами, губы скорбно задрожали. – Знаю, что вместе с папой я потеряла и старый милый дом. Но ты еще здесь не хозяин и не имеешь права меня выгнать, если я не буду тебя беспрекословно слушаться.
– Поэтому еще недели две ты будешь проявлять свое упрямство и ходить в пакгауз, не так ли, Гретель? – прервал ее брат со злобным взглядом и, стараясь казаться равнодушным, засунул по обыкновению руки в карманы, хотя весь дрожал от раздражения. – Ну что ж, – прибавил он, пожимая плечами, – меня ты не хочешь слушаться, но, надеюсь, тебя образумит дядя Герберт.
– Нет уж, ради бога, не впутывай его сюда, Рейнгольд, – резко возразила бабушка. – Вряд ли он пожелает вмешиваться в эти дела. Ведь он решительно отказался быть опекуном Греты. Ну что ты смотришь на меня с таким испугом, Грета? Боже, какие у тебя глаза! Ничего удивительного, что такой человек, как он, опасается брать ответственность за своевольную девушку. Да, дитя мое, кто тебя знает, вряд ли примет это на себя – вспомни только свой непростительный отказ от партии, которую мы все так для тебя желали. Но это сюда не относится, а сейчас некогда говорить об этом, так как я опаздываю с визитом к тайной советнице Заммер, поэтому скажу тебе коротко: ты поставишь себя в невозможно глупое положение, если пойдешь к этим людям в пакгауз. Скоро ты услышишь о таких ужасах, что у тебя волосы встанут дыбом и, пожалуй, придется поплатиться и порядочной суммой денег. Если же ты после всего того, что я тебе сказала, все-таки пожелаешь настоять на своем, то – слышишь? – я, как твоя бабушка, запрещаю тебе раз и навсегда ходить туда и надеюсь, что меня ты послушаешь.
Взяв со стола муфту и опустив на лицо вуаль, она хотела удалиться, но Рейнгольд удержал ее.
– Ты что-то сказала о деньгах, бабушка? – спросил он, задыхаясь от волнения. – Неужели тот человек имеет совесть предъявлять нам какие-то требования? Ведь он, кажется, уже зачем-то обращался к дяде Герберту.
– Не горячись, Рейнгольд! – принялась успокаивать его старая дама. – Все дело похоже на мыльный пузырь и не стоит, по всей вероятности, выеденного яйца. Во всяком случае, раз мы знаем,
Сказав это, она вышла из комнаты, а Рейнгольд, взяв поставленную Маргаритой на стол корзину с вареньем, позвал тетю Софи и, когда та пришла из кухни, потребовал у нее ключ от кладовой.
– Боже сохрани, чтобы я тебе его отдала! Тебе совершенно нечего делать в моей кладовой! – решительно объявила тетя Софи. – Ты любишь везде совать свой нос. И поставь, пожалуйста, корзинку – это не твое варенье, я сама варила его для больных из ягод моего сада.
Он поспешил поставить на пол корзинку: в словах тетки он не мог сомневаться, так как с детства знал, что она всегда говорила правду.
– Ну, можешь распоряжаться своими ягодами как хочешь, только в пакгауз я не позволю ничего посылать.
– Не позволишь? Видишь, вот эта голова, – она постучала пальцем себя по лбу, – сорок лет, с тех пор как умерли мои родители, жила своим умом и никогда не кривила душой, а теперь такой сопляк вздумал мне прописывать законы! Да этого не делал и твой покойный отец!
– О, отец принял бы еще не такие меры, если бы знал, что этот господин Ленц его тайный враг! Я никогда не доверял жильцам пакгауза, мне с малолетства было противно их лицемерие исподтишка – настоящие иезуиты! Со стороны же бабушки непростительно, что она обеспокоила нас своими неопределенными намеками. Я должен был заставить ее все сказать, но знаю по опыту, что раз она собралась ехать с визитами, от нее ничего не добьешься. Она спешит всегда так, словно от ее посещений зависит благосостояние всего города. Ты, кажется, наконец образумилась, Грета. Так спрячь же белый бурнус в шкаф. Но не думай, что я верю в полное твое обращение на путь истины, и знай, я буду неустанно присматривать за двором и пакгаузом.
С этой угрозой он вышел из комнаты, а Маргарита перекинула пальто на руку, чтобы его унести.
– Но скажи мне, ради бога, Гретель, что это у вас тут за чудны́е истории? Что случилось со стариками Ленцами? – воскликнула тетя Софи, притворив дверь за вышедшим Рейнгольдом.
– Говорят, они наши враги, – отвечала с горькой усмешкой девушка.
– Какой вздор! Чего только не выдумают в верхнем этаже! – рассердилась тетя Софи. – Если уж этот чистосердечный старик с добрым лицом может лгать и действовать исподтишка, так надо закрыть для всех свое сердце. Все человечество, значит, состоит из негодяев и не стоит ни в ком принимать участия! Но все это неправда, голову даю на отсечение!
– Я верю этому так же мало, как и ты, и, несмотря на все намеки и угрозы, я бы все-таки пошла к больной, – сказала Маргарита, – если бы не Рейнгольд: при малейшем раздражении у него синеет лицо, и меня это невыразимо пугает, тетя. Состояние его здоровья ухудшилось, хотя доктор этого не находит. Я не могу решиться заведомо раздражать и сердить его, надо придумать что-нибудь другое, чтобы помочь бедной старушке.
Немного погодя она пошла в бельэтаж, где велела проветрить и истопить камины в предназначенных для дедушки комнатах. Предполагавшееся в октябре их обновление, разумеется, еще не было приведено в исполнение: картины и зеркала все еще стояли в коридоре «флигеля привидений».
Теперь эти покои должны были несколько оживиться – дыхание жилого тепла проникнет в ледяной воздух галереи, в котором, как казалось Маргарите, замерла скорбь.
Так как все окна выходили на север, здесь царил полумрак, а снаружи взгляд терялся в снежной пустыне, простиравшейся в необозримую даль и сливавшейся на горизонте с безоблачным небом. Все было безжизненно, безотрадно, словно никогда уже не зазеленеют и не заколосятся эти поля и не зацветут черные ветви высоких плодовых деревьев.
Маргарита подошла к последнему окну галереи. Здесь слышала она в последний раз голос отца, здесь спряталась, чтобы незамеченной посмотреть «новую комедию» в отцовском доме, в который вернулась после пятилетнего отсутствия.
И тогда же к ней подошел бывший студент, теперь первый сановник в городе, и она подшучивала над «господином ландратом» и в душе насмехалась над ним. О, почему она, такая сильная, такая упрямая, как говорили все, не могла стать на ту же точку зрения? Ее рука невольно сжалась в кулак и взор устремился вдаль с бессильной злостью. Но вдруг она испуганно отскочила назад: от пакгауза по двору шел ландрат. Он, вероятно, видел ее гневный жест, потому что поклонился ей с улыбкой, а она бросилась в одну из предназначенных для дедушки комнат, в красную гостиную. Но поспешное бегство ей не помогло: через несколько мгновений Герберт уже стоял перед ней. Хотя молодой человек каждый день ездил в Дамбах справляться о здоровье отца, он так радостно протянул ей руку, как будто давно с ней не виделся.
– Как хорошо, что ты опять здесь! – сказал он. – Теперь мы будем вместе ухаживать за больным. Да и пора было тебе вернуться в наши высокие комнаты. Ты так побледнела в тесной, душной комнате у дедушки. – Прикрывая свое беспокойство саркастической улыбкой, ландрат старался заглянуть ей в глаза, но она смотрела в сторону, и он продолжил: – Меня испугало твое бледное лицо в окне, когда я шел из пакгауза.
– Из пакгауза? – переспросила она недоверчиво.
– Ну да, я справлялся о здоровье бедной больной. Тебе это не нравится, Маргарита?
– Мне? Мне не может не нравиться, когда ты поступаешь человечно, жалея несчастных! – горячо воскликнула она. В эту минуту она опять была восторженной девочкой, которую волновали благородные чувства. – Нет, относительно этого я думаю совершенно так же, как и ты, дядя.