Евгения Марлитт – Дама с рубинами. Совиный дом (страница 29)
Он засмеялся.
– И несмотря на это, ваша фамильная галерея не представляет ни одного предка с оружием.
– А к чему? – спросила она серьезно. – Каждый из них доказал своей жизнью и деятельностью, что был цельным человеком, добившимся благосостояния своей семье и заслужившим уважение современников – внешние знаки отличия не имеют в таком случае никакого значения. И буржуазия ничем не уступала бы дворянству, если бы продолжала так смотреть на это. Но потомки предпочитают низкопоклонствовать и, чтобы выслужиться, готовы сами приносить камни, которые дворяне используют, чтобы вновь воздвигнуть старинные полуразрушенные пьедесталы и границы, которыми они любят себя ограждать. Если на буржуазной почве являются гений, богатство, большой талант, то они притягиваются как магнитом в «высшие сферы» и там исчезают, увеличивая силу и значение этих последних, а те, кому удалось так возвыситься, плюют на имена своих предков, не замечая того, что прирожденные дворяне неохотно и с презрением терпят их в своем сословии.
Он слушал ее тоже очень серьезно.
– Странно! Как глубоко занимают тебя вещи, которые едва ли даже существуют для других девушек твоего возраста! – сказал он, покачав головой. – И как жестоко звучат обвинения в твоих устах. Прежде ты умела по крайней мере прикрывать свои строгие взгляды шутливой грациозной сатирой.
– Со смертью отца я разучилась шутить и смеяться, – проговорила она дрожащими губами, и слезы затуманили ее глаза. – Я знаю одно: предрассудки и ложные взгляды ослепили его и пагубно омрачили его жизнь, хотя в чем именно была причина его душевной муки, мне неизвестно, дядя. Теперь ты знаешь, как серьезно я смотрю на это, но, конечно, не рискнешь помочь мне убедить бабушку оставить меня в покое. Она все равно ничего не добьется.
– Если бы ты его любила, это взяло бы верх над твоими строгими принципами и принудило бы тебя от них отказаться.
– Нет, тысячу раз нет!
– Маргарита! – Он вдруг приблизился к ней и схватил ее за руки. – Я повторяю:
Она сжала губы и энергично покачала головой.
– Ты хочешь сказать, что не понимаешь, что такое любовь? – Он все крепче сжимал ее руки, несмотря на то что она старалась их у него вырвать.
– Неужели это неизбежно? – прошептала она побледневшими губами, не поднимая на него своих опущенных глаз. – Неужели каждый человек, испытывающий любовь, не имеет возможности жить, не подчиняясь ее демонической власти? – Она вдруг выпрямилась и с силой выдернула из его рук свои. – Я не хочу ей подчиняться! – воскликнула она, сверкнув глазами. – Я жажду душевного покоя, а не борьбы.
Испугавшись, что проговорилась, она вдруг умолкла, а потом, несколько овладев собой, добавила:
– Меня, впрочем, ей трудно будет победить: мне помогут моя рассудительность и трезвый взгляд на вещи.
– Ты думаешь? Нет, сначала испытай, что такое любовь, испытай все страдания, пока… – Герберт не закончил фразы, и девушка испуганно взглянула на него: таким взволнованным она его еще никогда не видела. Но он в высшей степени умел владеть собой и, пройдясь по зимнему саду, снова подошел к ней и встал рядом, совершенно спокойный. – Мы должны вернуться в гостиную. Будет неловко, когда тебя станут спрашивать, понравился ли тебе сад, а ты ничего не видела. Поэтому посмотри на этот великолепный экземпляр пальмы, на ту канарскую драцену. А вон там, над грядкой тюльпанов и гиацинтов, свешивает свои распускающиеся кисти испанская сирень – что за чудесный весенний уголок! Ну что, теперь немного осмотрелась?
– Да, дядя.
– Да-а, дя-я-дя, – повторил он насмешливо. – Это слово сегодня слишком часто и как-то особенно легко слетает с твоих губ. Или я кажусь тебе здесь особенно пожилым и почтенным?
– Не больше, чем у нас дома.
– Значит, всегда одинаково! Звание дяди так же мне присуще, как лицам там, на портретах, заплетенные сзади косички. Ну что делать, буду его слушать, пока ты не захочешь вспомнить мое имя.
Немного позже все трое опять сидели в санях, но ехали они не в город. Ландрат свернул на дорогу, которая пересекала поля и вела прямо в Дамбах, сказав, что он слышал, будто у отца обострился ревматизм в плече, и хочет его навестить.
Советница сидела, скорчившись, в уголке, раздосадованная этой поездкой, которая ей была вовсе не по вкусу, хотя она и не решилась открыто протестовать. В отместку она резко выражала свое неодобрение по поводу молчаливости Маргариты, упрекая ту, что она сидела в гостиной, «как какая-то мужичка, из которой надо вытягивать каждое слово и которая не умеет сосчитать до трех».
– Молчание имеет свои хорошие стороны, милая мама, особенно когда приходится быть в обществе людей, прошлое которых нам неизвестно, – прошептал ей на ухо ландрат. – И мне сегодня было бы гораздо приятнее, если бы ты не выражала так непринужденно своего мнения о балеринах, ибо баронесса фон Таубенек тоже была танцовщицей.
– Боже милосердный! – воскликнула пораженная советница, чуть не выпав из саней. – Нет-нет, это ошибка, Герберт, это невероятная клевета злых языков! – заговорила она, опомнившись. – Весь свет знает, что супруга принца Людвига происходит из старинного дворянского рода…
– Конечно. Но семья ее давно обеднела. Последние носители этого древнего имени были мелкими чиновниками, и обе красавицы сестры – баронесса фон Таубенек и недавно умершая графиня Сорма, – не имея никаких средств к существованию, танцевали одно время на сцене, естественно, под вымышленными именами.
– И ты говоришь мне об этом только сейчас?!
– Я и сам узнал это недавно.
Советница не промолвила больше ни слова, и через несколько минут сани остановились на фабричном дворе Дамбаха.
Уже давно стемнело, и из длинных рядов окон лился яркий свет на широкий, покрытый снегом двор.
Старуха, дрожа как в лихорадке, с глубоким вздохом запахнула шубу и зашагала под руку с сыном по заснеженной дорожке сада. На повороте к замерзшему пруду они увидели стоявшего у открытого окна своей комнаты советника; позади него горела лампа, он был в халате и выбивал о подоконник свою трубку.
– Нечего сказать, хорош! – проговорила сдавленным, сердитым голосом советница. – Сам жалуется на ревматизм и подходит к открытому окну при таком ужасном холоде.
– Да, у него такие богатырские привычки, которых нам не изменить, мама, – засмеялся ландрат, ведя ее к двери павильона.
– О, какие редкие гости! – воскликнул старик, отходя от открытого окна навстречу появившейся в дверях жене. – Неужели, черт возьми, это в самом деле ты, Франциска?! Ночью, в снег и холод! Тут что-то кроется. – Он поспешно закрыл окно, в которое действительно дул ледяной ветер. – Не велеть ли сварить кофе?
Маленькая старушка просто затряслась от ужаса.
– Кофе? В такое время? Извини меня, Генрих, но ты стал совершенно каким-то мужиком в своем Дамбахе. Теперь уже надо пить чай. Мы заехали сюда из Принценгофа.
– А, так вот в чем дело!
– Я не хотела возвращаться в город, не узнав о твоем здоровье.
– Благодарю за внимание. У меня в самом деле так ломит левое плечо, что иногда становится невмоготу. Я уж сегодня принимался раза два свистеть, чтобы немножко отвлечься.
– Прислать тебе доктора, отец? – спросил с беспокойством Герберт.
– Не надо, сынок. В эту старую машину за всю жизнь не попало ни капли шарлатанского зелья, – сказал советник, показывая на свою широкую грудь. – И на старости лет я не желаю портить себе кровь. Факторша настояла, чтобы я растерся горчичным спиртом, и обвязала мне плечо паклей – она уверяет, что это помогает.
– Да, особенно если ты будешь стоять у открытого окна в такой холод! – язвительно заметила советница, разгоняя муфтой табачный дым, который поплыл по комнате, как только окно закрыли. – Я уже поняла, что о докторе нечего и говорить, но, по крайней мере, полечись домашними средствами.
– Не выпить ли мне чашечку ромашки, Франциска?
– Липовый цвет с лимонным соком будет полезнее, мне это всегда помогает. Тебе надо хорошенько пропотеть, Генрих.
– Бр-р! – затряс он головой. – Лучше уж умереть и попасть прямо в ад! Видишь, майский жучок, что хотят сделать с твоим дедушкой! – Он обнял стоявшую около него Маргариту, которая давно сбросила с себя шляпу и тальму. – Нужно отдать его в больницу и пусть пьет там липовый цвет, не правда ли?
Она улыбнулась и прижалась к деду.
– В этих вещах я неопытна, как ребенок, и ничего не могу посоветовать. Но позволь мне у тебя остаться. Нельзя быть одному ночью с такими болями. Я буду набивать тебе трубку, читать и рассказывать что-нибудь, пока ты не заснешь.
– Ты хочешь остаться, мышонок? – воскликнул он обрадованно. – Я был бы очень рад! Но завтра вскроют завещание, и ты должна присутствовать.
– Я попрошу дядю прислать за мной лошадь.
– И заботливый дядя исполнит твою просьбу, – сказал Герберт с ироническим глубоким поклоном.
– Так решено! – воскликнул советник. – Но, Франциска, ты уже убегаешь? Ну да, ты надела для тех, в Принценгофе, свои лучшие наряды и боишься, что они здесь закоптятся. Я действительно немножко надымил.
– И каким табаком! – злобно заметила советница, сморщив нос и встряхивая подол своего шелкового платья.