Евгения Максимова – Жанна Варенина (страница 8)
– Потому что жена и Жанна равно Женя. В одном слове обе, – засмеялся Генка, доставая из холодильника сильно початую бутылку водки. Герман как-то механически поднял снова наполненную уже дешевой водкой свою рюмку и выпил, не ощутив особой разницы. Жанна от водки отказалась, ушла из кухни. Генка опять напивался, ей было неприятно. Его уже несло, порол он чушь и, конечно, хвастался всё более заплетающимся языком. Когда говорили о литературе, он называл эпос Толкиена "Мариллионом", восторгался "Войной и миром" писателя "Толстова", путал все имена и названия. "Шинель" у него написал Горький, частью он действительно не помнил этих вещей, а частью придуривался, у них с Жанной можно было так, сказать слово, похожее на то, которое требуется, и знать, что тебя поймут, но тут был чужой человек, а Генка вел себя слишком по-свойски… Герман с легкой насмешливой улыбкой посматривал на него, наблюдая Генкины потуги выглядеть начитанным и продвинутым в литературе человеком, а Жанне было стыдно. Не умеет вести себя с посторонними людьми, не хватает самоуважения. Унизительно выглядели эти несмешные коверканья, которые вот сейчас, в этом разговоре были совершенно неуместны… Но когда он назвал Пьера Безухова "калорийным персонажем" вместо "колоритный", Герман просто рассмеялся:
– Да, калорий в нём много, очень калорийный. И питательный.
Когда она вернулась на кухню, Генка был уже хорош, а Герман выглядел совершенно трезвым, только взгляд его стал каким-то блестяще острым. Он попросил взять домой почитать книгу, которая так нравилась и Жанне, и Гене, "Сильмариллион", пока Жанна еще сидела с ними, они долго и восторженно её обсуждали. Герман не читал и не мог ничего сказать, но ему было интересно, слушал уже внимательно и без насмешки, несмотря на Генкины "Марилионы".
Увидев, что всю картошку подъели, Жанна предложила сварить пельмени. Никто не отказался, а Гена поддержал с энтузиазмом. Сына она уже накормила, отнесла ему в комнату порцию картошки с котлетой, а выпивающим людям нужно много есть, чтобы не пьянеть. Генка болтал больше, чем ел, но он не хотел заканчивать этот литературно-алкогольный вечер, потому обрадовался его пельменному продолжению. Хотя вечер для него явно становился больше алкогольным, чем поэтическим. Пока пельмени варились, Генка, заговорщически подмигнув Герману, принёс из своей комнаты полторашку пива "Толстяк", из которой разлил по две трети в два стакана теплого и непузырящегося напитка, один из которых протянул Герману. Жанна с удивлением обернулась на них от плиты:
– Это где у тебя нычка? Около стола твоего? А я думаю, что от тебя пивом несёт, когда за столом возишься?.. Пиво-то совсем тёплое, Ген!
– Ну извините, у меня холодильника в столе нет, – засмеялся Генка. Герман поморщился и отказался от щедрого предложения хозяина, и Генка выпил оба стакана сам. Когда пельмени были выставлены на стол, а все спиртные напитки выпиты, хозяин заявил:
– Под такую закуску и водку можно купить. Жень, дай денег, схожу в киоск.
– Ген, да куда ещё-то? Хватит тебе уже.
– Ну дай, жалко тебе что ли, для хорошего друга!
"Хороший друг" молчал и не просил выпивки. Но как только Генка заговорил про деньги на водку, вышел в коридор, вынул из своей сумки купюру и протянул Гене.
– На, купи что-нибудь ещё к водке, да и водку получше возьми. Я бы сам сходил, да не знаю, где у вас тут это продают.
– Да я мигом, тут рядом, – обрадовался Гена, а Жанна только головой покачала.
Пока отец семейства бегал в ларёк, Герман прошелся по квартире. Заглянул во все комнаты, осмотрел блеск и нищету окружающей среды, и напоследок заглянул к Владу в комнату. Владик, сидя на полу и не отрываясь от игры, оглянулся на дверь, и продолжил рубиться в танчики. Рядом на полу стояла полупустая тарелка с недоеденной остывшей картошкой, котлету мальчик умял сразу, а на остальное не хватило времени, когда тут думать о еде, когда идет такая танковая битва! Денди привычно пиликало и дзинькало при попадании и тыдымкало, когда попадали в авторский танк, Герман увидел, что мальчишка сильно увлечен игрушкой, но удачные стрельбы у него получаются не всегда, кнопки на джойстике западали, и ребенок ругался, "блин, блин, вот же блин!" и даже стукнул джойстиком об пол, когда раунд окончился его подбитым танком. Герман вышел, прикрыв дверь, за ней уже началась новая попытка реванша.
Генка принес водку средненькую, но купил много закуски. Кильку в томате, колбасы в нарезке, две пачки чипсов, сырков плавленных и еще что-то такое простецкое, рабочую "закусь на газетке". Герман еле заметно поджал губы. Жанна опять вздохнула, но пельмени были уже готовы и разложены по тарелкам, к ним опять же подошел тот томатный соус, который подходит ко всему. Жанна отнесла сыну колбаски, сыра, пачку чипсов и тот шоколад, который принес Герман, и у ребенка продолжился перекус одновременно с игрой.
Водка была теплая, охладить ее не успели, Генка выпил три теплых рюмки и побежал в туалет, его рвало. Потом его уложили спать, Герман помог отволочить слегка опавшее тело, измученное нарзаном, до кровати, где тот сразу же забылся нетрезвым сном. Жанна надеялась, что Герман сейчас выкажет свое презрение к алкоголизму и удалится, но тот не уходил. Указать ему на дверь Жанна как-то постеснялась.
– Жанна, тебе нужно принять дозу успокаивающего.
Она, ни говоря ни слова, согласилась с этим предложением, и они сели за стол уже без Гены. Герман был крайне обходителен. Не сказал ни слова про напившегося мужа, но успел охладить водку в морозилке, и приняв по тридцать грамм слегка подмороженного напитка, они стали беседовать, как будто всё так и было запланировано. Жанна поставила свою кассету с музыкой, которую любила она. Запел Челентано.
О чем разговаривали? Герман продолжал расспрашивать Жанну о её занятиях и увлечениях, она и рассказывала о литературе, о книгах, которые прочитала и которые ей особенно запали в душу. Принесла на кухню книгу Даниила Андреева "Роза мира", даже читала оттуда какие-то особенно затронувшие её моменты.
Герман, жадно вглядываясь в горящее возбуждением лицо женщины, которая наконец-то ожила рядом с ним и воодушевленно делилась с новым знакомым какими-то загадочными для нас шаданакарами и гагтунграми, пытался понять, о чем она говорит. Она наконец обратила внимание на его попытки осознания.
– Вы наверное думаете, я ненормальная? Мой батя в этом уверен. Его Валя вполне убедила, – она рассмеялась. – Я и сама так иногда думаю. Поехала кукушечка из-за увлечения духовным миром. Там, кстати, масса опасностей и тупиков. Нельзя ходить без опытного сопровождающего. А у меня – никого. Сама наощупь пытаюсь что-то …
– Сам давно хотел почитать эту книгу. Много слышал о ней, но читать пока не довелось. У меня есть, – отмахнулся Герман от предложения получить эту книгу на прочтение, – мне Толкиена хватит.
– Меня эта книга спасла в своё время от дурдома. У меня внутри такое было… Вера пришла ко мне, Дух Божий, а за ним такой вал безумия… Как будто дьявол прорвался ко мне в душу в эти открытые для Бога двери. А в этой "Розе" как раз про духовные состояния не меньшей насыщенности. С людьми-то не с кем поделиться…
– Расскажи мне. Может, я пойму? У меня ведь тоже были разные…состояния. Вдохновение было.
– А вы, а ты что?
– Столько идей появилось. Я ведь тоже думал писать, – он кивнул на лежащие на столе книги.
– И что? – снова спросила Жанна.
– Не очень получилось. Так, что-то накидал немного, но больше журналистика.
– Наверное, подумал, что писатель сам организуется из этих …вдохновений?
– Честно говоря, так и думал.
– Что я из всего этого поняла – это то, что ни писательство, ни что-то другое здесь не главное. Гораздо важнее то, что происходит с душой. А это…писать там или что – это побочное, это уже от желания и устремленности зависит. Поэзия даже не прямой результат вдохновений. Одно, два, три, ну несколько стихотворений можно написать на этой энергии вдохновения, и всё. Остальное – работа, труд. Плюс огромнейшая, невероятная ответственность.
– Перед кем ответственность?
– Перед Богом. Нельзя быть человеком, проводящим в мир демонов. Нельзя увеличивать духовный хаос, нельзя загрязнять и без того грязный мировой эфир. Нельзя, короче, писать из тщеславных побуждений или ради этой, как его, "реализации". Это наказуемо.
***
Владика тоже уложили спать, было уже около десяти вечера.
Жанна, как-то не задумываясь, проговорила эти строки, как будто произносила обычный текст, Герман спросил:
– Это чьи стихи? Не слышал.
– Мои. Само вылетело из меня. Я тогда запоем читала русскую классику, особенно поэзию, искала в ней созвучие своим состояниям – и надо сказать, находила постоянно. Но поэзия – это не моё. Я и не люблю по большому счёту стихи. Поэзия – это когда больно, когда давит изнутри и грозится душу взорвать… А в норме она мне не нужна.
– А ты сейчас…в норме? Давай-ка лучше по рюмочке.
– Ой, загрузила я вас, тебя, – она постоянно поправлялась, соскакивая на "вы", но Герман каждый раз взглядом как будто требовал исправления, и она "исправлялась".