Евгения Липницкая – Сказка – ложь… (страница 32)

А? Да, дружок, имя я ей оставила, хоть оно и не больно мне нравилось, но очень уж подходило моей милой девочке, она ведь и впрямь была сама воплощённая радость[38]. Одна беда: дочь росла слишком быстро, и вместе с нею – моя тревога. Чем старше она становилась, тем чаще мне хотелось скрыть её ото всех в самом дальнем, самом глухом уголке земли и никогда не отпускать.

С величайшим страхом думала я о том дне, когда красота Летис начнёт привлекать мужские взгляды. Худшим из кошмаров, терзавших меня по ночам, был тот, в котором моя повзрослевшая девочка убегала от меня с каким-то смазливым болваном, польстившись на его посулы и признания. В такие ночи я просыпалась, дрожа, в холодном поту и торопливо прижимала к себе тёплое сонное тельце малышки, гладила её золотистые волосы, мягкие, словно самая тонкая шерсть, вдыхала их сладкий запах, убеждая себя, что момент разлуки если и наступит, то ещё очень и очень нескоро, но всё равно дрожь моя унималась лишь под утро.

Вконец измучившись, я приняла наконец единственно верное, как мне тогда казалось, решение – удалилась с дочерью в глубину самого дремучего леса, который только отыскался в тех краях, где мы как раз прижились, построила там для нас двоих уютную хижину-землянку, и стали мы жить сами по себе, вдали от людей и тревог.

Летис в лесной чаще быстро освоилась, она всё схватывала на лету. Вскоре малышка так наловчилась подражать голосам зверей и птиц, что ни один охотник не сумел бы с ней в этом тягаться. Я старалась научить её всему необходимому. Показала, как плести да расставлять силки, как свежевать туши и выделывать шкурки, ощипывать птицу и ловить быструю речную рыбу, разводить и поддерживать огонь, вялить и коптить мясо впрок, отыскивать яйца, собирать ягоды, грибы да коренья, а затем готовить из них не только вкусные кушанья, но и целебные притирания, настои да бальзамы. Но главный урок, который я повторяла день за днём, ночь за ночью, главное знание, что хотела крепче прочих вложить в её золотоволосую головку, – нельзя доверять другим людям. Чужаки опасны, твердила я, люди злы и коварны по своей природе, с ними нужно держать ухо востро, а лучше всего и вовсе дел не иметь! Встретишь человека – затаись, обойди стороной, а не сможешь – убей, только не поддавайся на лживые речи, не впускай в дом и уж тем более в сердце! Всё это я повторяла раз за разом, каждую свободную минуту, но особенно часто – долгими вечерами, когда перед отходом ко сну расчёсывала да переплетала длинные золотистые косы Летис.

Ах, что это были за косы! Вы и представить себе не можете! Чудо чудное, да и только! Уложенные вокруг головы, сияли они, как золотая корона, а весили уже к семи годам не меньше стоуна![39] Когда же я расплетала их, чтобы расчесать рябиновым гребнем, они мягким плащом укрывали хозяйку до пят, а вскоре уже шлейфом стелились по земле.

Да! Ты прав, приятель, многие бы дорого дали, чтобы только разок взглянуть на этакую красоту. И я не могла не знать об этом! Так что даже в лесной глуши сердцу моему было неспокойно. То и дело вздрагивало оно при виде неудержимо растущей дочери, трепыхалось, словно подбитая птаха.

Годы мчались скорее, чем самые резвые кони. Недалёк уже был тот день, когда Летис расцветёт, повзрослеет. Больше смертного часа страшилась я этого дня! Ведь не знала, как тогда мне удержать её, как уберечь от соблазнов, как погасить её любопытство. Малышке шёл уже тринадцатый год. Всё чаще и чаще стала она заговаривать о других местах, смутные воспоминания о которых, как я ни старалась, не изгладились из её памяти, спрашивать, как живут там люди, сомневаться, действительно ли все они столь опасны да коварны, и гадать, нет ли среди них похожих на нас. И каждый её вопрос, каждое сомнение для меня были подобны раскалённым ножам, терзающим плоть!

В конце концов я не выдержала.

Подготовила всё необходимое, после под каким-то невинным предлогом отвела мою Летис в самое сердце лесной чащи, куда не ступала ещё нога человека, и опоила её сонным зельем. А когда та мирно заснула на крошечной лужайке, я, собрав остатки магических сил, сотворила самые мощные чары, на какие только была ещё способна, и за ночь возвела над спящей дочерью каменную башню в двенадцать локтей[40] высотой.

Ни одного окна и ни одной двери не сделала я в той башне, кроме крохотного окошка в самом верху, под крышей, так что не было никакого способа выбраться оттуда либо попасть внутрь, кроме единственного, известного лишь мне.

Поначалу Летис испугалась, очнувшись в незнакомом месте, да ещё и не найдя способа покинуть башню. Но вскоре поняла, что произошло, и ужасно на меня разозлилась! Она плакала и кричала, била горшки и выбросила из единственного окна все плошки, шкуры, юбки и рубахи, все одеяла, всю снедь и даже дрова – всё, что я заботливо собрала для её комфорта и удовольствия. Гнев её бушевал, словно майская гроза, но я хорошо знала: он так же скоро сойдёт на нет, иссякнет, пролившись слезами. Так и вышло.

Спустя три ночи Летис изрядно продрогла да проголодалась, а потому быстро смирилась со своим новым положением. Тогда, услышав снова в её голосе привычную мягкость, я успокоилась и поведала моей малышке, как могу подняться к ней в башню вместе со всем необходимым.

Что говоришь? О нет, дружок, лестницы, даже тайные, стали бы слишком большим соблазном для моей упрямой дочери! Я придумала кое-что получше! У окошка, под самой крышей, вмурован был в каменную кладку добротный дубовый штырь толщиной в потолочную балку. Стоило Летис распустить свои косы, что к тому времени длиной доросли как раз до подножия башни, обвязать их вокруг того штыря да спустить вниз, и я без труда могла подняться по ним, чтобы обнять и утешить мою девочку да накормить её чем-нибудь вкусным.

Теперь, когда Летис была в безопасности, надёжно укрытая от чужих глаз в дремучей глуши, сама я могла чаще выходить из лесу, не опасаясь более оставить мою крошку одну. Уж в башне-то с ней никакой беды не могло приключиться! По крайней мере, так я думала… Эх, знала бы я тогда, как ошибаюсь! Ну да обо всём по порядку, верно, приятель?

Так вот, как я и говорила, хоть лес нас с дочерью исправно кормил и скрывал, были вещи, которых в нём при всём старании раздобыть никак не удалось бы. Например, полотно для платья или пряжу из доброй овечьей шерсти, хлеб, горшки, железные ножи да прочие мелочи, которые нетрудно было выменять в ближайших селениях на шкурки, орехи, грибы или свежую дичь. Там же порой находились и нехитрые подарки для Летис: глиняная игрушка, простенькое бронзовое колечко, цветные бусины, лента для волос, – я всегда выбирала что-нибудь особенное, дабы порадовать мою милую девочку. А после того, как она переселилась из хижины в башню, стала выбирать для неё гостинцы с ещё большим усердием. Очень уж мне хотелось видеть её счастливой да весёлой, как прежде.

Однако я не могла не замечать, как печальна моя малышка, с каким отчаянием и какой жаждой глядит она вдаль из оконца своей башни, какой тоски полны протяжные песни, что распевает она, сидя за шитьём. Всех моих усилий, всех лакомств и подарков недоставало, чтобы заменить Летис свободу. Я знала о том, но надеялась, что однажды она всё поймёт. И не уставала напоминать ей о своей любви.

Так промчался год, а за ним второй и третий; Летис, казалось, совершенно успокоилась, освоилась в новом жилище и свыклась с новой жизнью. По крайней мере, теперь всякий раз, как раскидывала я бобы или потрошила птицу, гадание неизменно показывало, что девочка довольна, даже счастлива.

Каждый день на рассвете я принималась за стряпню, а как только солнце поднималось высоко, собирала корзину всякой всячины и отправлялась к башне Летис. Там я окликала дочь по имени, а она спешила спустить свои косы, чтобы помочь мне взобраться к ней вместе с приготовленными яствами да припасёнными подарками. Вместе мы проводили прекрасные часы, беседуя за рукоделием, сочиняя новые способы уложить и украсить волосы Летис, тихонько распевая старые песни да рассказывая истории. Разумеется, только безопасные!

Никаких россказней о великой любви, приключениях да героях! Если уж в моём рассказе кто и покидал отчий дом, добром это для него не заканчивалось. Уж поверьте, я не собиралась забивать дочери голову всяческой чепухой! Нет, моей задачей было дать ей усвоить, что мир за пределами башни – место крайне небезопасное. Что же касается любви, то о ней я и думать не желала! Хватало мне того, что девочка в моё отсутствие вволю наблюдала за птахами да зверями, а после изводила меня расспросами, принято ли у людей заботиться о своей паре, как у горлиц. В такие минуты мне хотелось замуровать и то единственное окно, что было в башне!

Однако в целом дочь вела себя примерно, так что тревога моя потихоньку утихла. Дошло даже до того, что время от времени я стала выбираться на деревенские ярмарки, а это означало оставить Летис одну на чудовищно долгий срок. Шутка ли сказать, полтора дня и ночь! Добро, если удавалось вернуться раньше, но всё равно каждый раз сердце у меня было не на месте. И, как оказалось, не зря!

Да, приятель, ты снова прав! Воистину, кого боги хотят наказать, тому даруют строптивое дитя! Не удалось мне уберечь дочь, несмотря на все старания… И ладно бы она просто сверзилась из окна, замечтавшись. Клянусь, подобный итог не стал бы для меня горше того, что случилось на самом деле!