Евгения Кретова – Тайны ночных улиц (страница 70)
Из-за Истоминского плеча выглянуло бледное лицо. Взгляд в упор сухой и колкий.
– Машка! – в ужасе отшатнулась она, узнав подругу. – Как ты могла! Машка! Ты же знала, что я его люблю!!! Ты же всё знала.
Афанасьева отпрянула от кавалера, легко отодвинув его в сторону. Облизнув припухшие от поцелуев губы, она оправила блузку, разгладив белоснежные рюши, отдёрнула юбку. Повела бровью, и Истомин послушно подставил широкую ладонь, чтобы помочь ей спуститься с подоконника.
– Ненавижу, – коротко прошептала Дарья, делая шаг назад.
Машка и Истомин одинаково зло ухмыльнулись:
– Да кому это интересно?
– Ненавижу, – повторила как приговор Дарья, выбегая из комнаты в затхлые трущобы коридора.
Не оглядываясь, она мчалась вперёд, смазывая с окровавленных щёк сухие солёные слёзы, и задыхаясь.
Злоба горячей испепеляющей волной накрывала её, всё глубже унося сознание.
В глубине мелькнула тень – неясное сочетание света и тьмы проскользнуло через проход из одного тёмного провала в другой.
Она скорее почувствовала, чем увидела в чернильной темноте ближайшего дверного проёма быстрое движение. Зрение выхватило из мрака светлые глаза, Машкино лицо, неестественно белое, всё в мелкой паутине сизых, как на старой эмалированной керамике, трещин.
– Ненавижу! – надрывно заорала Синицына, узнавая.
Машкины почерневшие губы сложились в кривой и равнодушной усмешке. Холодная рука схватила за шиворот и, резко потянув на себя, с силой ударила об острый угол косяка.
Перед глазами вспыхнул, многократно отражаясь, сине-зеленый, ослепительно яркий круг, и тут же погас.
Последнее, что почувствовала Дарья, падая, это острые когти, немилосердно вцепившиеся в её плечи и потянувшие её тело по пыльному, покрытому стеклянным песком полу.
***
Дарья приходила в себя медленно и мучительно.
Сквозь тугую пелену обморока, звон в ушах, она слышала завывание метели, ощущала сырость и грязь помещения, в котором находилась. Руки, насквозь исколотые и изрезанные, кровоточили и зудели.
А рядом, в метре от неё, она непрестанно чувствовало чьё-то присутствие: короткий смешок, бормотание, хруст стекла под чьими-то ногами.
– Что, не сдохла ещё? – сильный пинок под рёбра мгновенно привёл в чувство.
Маша, неестественно бледная, с посиневшими губами, низко склонилась над подругой.
– Что, счастлива? – злобно прошипела та, отворачиваясь. – Победу свою празднуешь?!
Дарья огляделась. От удара о косяк очки треснули, но в целом толстая оправа оказалась неожиданно крепкой. Даже сквозь треснувшее стекло, девушка поняла, что снова оказалась в спальне, между трюмо и завалившейся на бок и рамой напольного зеркала. Только вместо аккуратного уюта – обшарпанные стены в лохмотьях истерзанных временем обоев.
Афанасьева отошла от неё к пустой раме, из которой, словно хищные зубы, торчали острые осколки. Она их внимательно, по-хозяйски, оглядывала, некоторые, чем-то привлекавшие её внимание, осторожно вытаскивала и складывала аккуратной стопкой.
Дарья подскочила. Голова кружилась. От нестерпимой вони тошнило.
– Афанасьева, как ты могла? – Закричала. Машка только хихикнула. – Чего ты ржёшь?!
Подруга коротко на неё глянула сквозь зияющую пустотой деревянную раму, наклонила голову, неуклюже, по-кукольному, положив её на плечо:
– Ты лучше не обо мне думай, а о себе. Ведь ты сейчас умрёшь.
Дарья поправила очки. Трещина на стекле мешала ориентироваться, разделяя пространство неловкой тёмной полосой.
– С чего бы это? Или ты меня решила убить? – Дарья расправила плечи.
И одним молниеносным выпадом она схватила Афанасьеву за рукав, встряхнула и резко потянула к себе.
Тщедушная, никогда не отличавшаяся спортивными достижениями Афанасьева, легко подалась вперёд, и, вывернув локоть, резко обрушила его на Дарью, точно ударив по запястью. Та вскрикнула и разжала пальцы.
От неожиданности Синицына качнулась и с визгом повалилась на усыпанный зеркальной крошкой пол. Мария не дала ей упасть. С ловкостью кошки она перехватила подругу за плечи, одним мощным движением подняв с пола и приблизив к себе испуганное лицо:
– Не смей… Не смей ко мне прикасаться, – шипела она.
Находясь так близко от неё, Дарья чувствовала её тяжёлое дыхание, непривычно едкий запах пота, видела расширенные зрачки, тёмные и ничего не выражающие. Неведомая прежде решимость накрыла её волной. Руки перестали дрожать, сердце – судорожно, из последних сил биться. Она прошептала:
– Ошибаешься. Это ты сейчас сдохнешь, как собака.
Дарья оттолкнула от себя хищно улыбавшуюся Афанасьеву, не спуская с неё настороженных глаз, сделала шаг назад. Та скривилась.
Дарья медленно, выверяя каждое движение, наклонилась, подняла с ковра длинный, словно нож, острый осколок зеркала. Удобнее перехватив его, она направила остриё на подругу. Страх прошёл. Осталась неистовая, шальная ярость.
– Я для тебя всегда была никем. Ещё бы! Рядом с такой умницей и красавицей, как ты, должна быть страшненькая и недалёкая подруга, чтобы оттенять твои прелести, – шипела она, подходя ближе к Афанасьевой. – Я не имела право иметь своё мнение. Я всегда должна была подстраиваться под тебя: когда Машеньке вздумается выйти из дома, когда она соизволит явиться. Всё только так, как хочешь ТЫ! Тебя никогда не было рядом, когда ты мне была нужна! Ни разу… НИ РАЗУ за все семь лет в музыкальной школе, ты не была на моём экзамене, концерте, конкурсе, как бы важен он не был для меня. Всё время идиотские отговорки – мама заболела, брат в больнице, уехала в отпуск… Никогда тебе не было интересно, что со мной! О чём я думаю! О чём мечтаю! Один – единственный раз я рассказала тебе о том, что мне нравится Истомин, ты и здесь поспешила напакостить! – она исступлённо шептала, как проклятие, захлёбываясь собственной ненавистью и обидой, а подруга холодно, не мигая, смотрела на неё.
Дарья наслаждалась внезапно возникшей силой в руках, уверенностью в себе и непогрешимости. Она права во всём! Афанасьева даже не спорит. Даже не защищается.
– И сейчас я тебя убью… И ты знаешь, что я имею право!
Мария медленно покачала головой, презрительно и самоуверенно ухмыляясь. Тонкая сетка сизых трещин очертила тонкий подбородок.
– Попробуй.
Рядом с Афанасьевой, нагло скалясь, встал Истомин, а из-за его спины проявилось ещё несколько силуэтов: безразличные фарфоровые лица с пустыми глазницами – её школьные учителя, педагоги по музыке, сольфеджио, одноклассники, соседи, знакомые.
– Ты – ничтожество, – шептали они неживыми губами.
– Тебя никто не любит…
– Ты никому не нужна…
– Никому не интересно то, что с тобой происходит…
– Ты – бездарность. Тебе только в переходе милостыню собирать.
– Ты страшная очкастая дура, отдавшаяся в вонючем туалете первому встречному, – процедил Истомин, вбивая каждое слово, словно гвоздь в крышку гроба, и сплюнул ей под ноги.
Дарья дрожала перед чёрной, надвигавшейся на неё, толпой, зыбко озираясь и ловя всё новые проклятия.
Отступая шаг за шагом, съёживаясь под их равнодушными, презрительными взглядами, эхом повторявшими её страхи. Прижимая к себе длинный острый осколок, она оказалась, наконец, перед громоздким трюмо, с которого и началась эта история.
– Прекратите, прекратите, – скулила она, отворачиваясь, пока поток ругательств не превратился в бесконечный гул. Дарья истошно заорала: – МАША, ЗАМОЛЧИ-И!
Короткий взмах, и остриё осколка с хрустом врезалось тонкую кожу около уха.
Жалкая связка свечей моргнула в серебре зеркал.
***
Дверь в спальню открылась с тихим протяжным скрипом. Щёлкнул выключатель, заливая искорёженное пространство электрическим светом.
– Маша, что здесь?..
Начинающая полнеть немолодая женщина в светлом, припорошенном снегом полушубке, растерянно осеклась.
Посреди её спальни, под грудой разномастных осколков, придавленная покорёженной рамой старого напольного зеркала, широко раскинув руки и неловко подвернув под себя ноги, растянулось неживое тело, одетое в домашнюю рубашку дочери, коричневую, в знакомую крупную клетку. Немигающие светлые глаза бесцветно уставились в потолок, навстречу яркому электрическому свету. От виска, из зияющей пустотой раны, пропитывая пушистые пряди тёмным и липким, тянулась струйка неестественно алого, пугающего.
Справа от входа, перед трюмо, дико озираясь и оскаливаясь, подрагивала Машина школьная подруга, Даша Синицына, бледная, с бурыми пятнами на руках и лице.
Взглянув куда-то мимо вошедшей женщины, срывая связки, девушка заорала:
– МАША, ЗАМОЛЧИ-И!
Всхлипнув, она выбросила руку с зажатым в ней длинным осколком зеркала, и ударила им себя.
Алая кровь, пульсируя пеной, галстуком потекла по груди, тяжёлыми каплями заливая светлый, сплошь усыпанный осколками, ковёр. В глазах девушки, продираясь сквозь безумное торжество и ярость, на миг мелькнуло простое человеческое отчаяние, страх, но в следующее мгновение тоненькая фигурка качнулась, и Даша рухнула женщине под ноги, поверх битой зеркальной крошки.