Евгения Кретова – Меч Тамерлана (страница 21)

– Тебе здесь одиноко? – спросила она женщину с мечом. Сухой, надтреснутый девичий голос рассыпался под каменными сводами, утонул в тишине. Изваяние не отвечало.

Вздохнув, Гореслава посмотрела на меч, что таскала с собой. Единственное напоминание, что она – это она, что-то материальное, что не позволяло уйти в ледяной холод и удерживало здесь, на границе миров: шаг влево – мир людей, шаг вправо – мир богов, и тонкая полоска мира тех, кого уж нет, – под ногами. Но эта тонкая полоска – словно бездна.

Меч был тяжелым, рукоять, инкрустированная опалами и диковинным агатом, похожим на чешую дракона, удобно ложилась в ладонь. Блуждая между камней, она слышала, как лезвие скребет их поверхность – отвратительный звук, от которого бежали мурашки по коже и шевелились волосы на макушке. Но именно этот звук подсказывал ей, куда ступать, – он становился глухим и тусклым в мире богов и особенно резким, нетерпимым в мире людей. Гореслава держалась середины… И ждала, когда снова встретится с сестрой.

На его лезвии сохранились черно-бурые подтеки крови Кати – Гореслава не стирала их. И ей казалось – благодаря им она нет-нет да видела, как в глубине металла мелькал профиль сестры. Катя была в каком-то странном месте: высокие коробки домов с десятками светящихся квадратиков окон, шумные дороги и опасно стремительный транспорт. Всякий раз, когда, разглядывая лезвие, Гореславе удавалось увидеть сестру, она радовалась и, подобрав призрачно-темную ткань платья, бежала к ней.

Но всякий раз, стоило изображению погаснуть, теряла ее из виду.

«Где же ты?» – шептала она тогда, возвращаясь в темную пещеру с величественной статуей царицы и ее саркофагом.

Но каждая такая попытка становилась все страшнее – переходя из мира в мир, Гореслава больше слышала. И звуки ей совсем не нравились. Стоны, проклятия невинно погубленных жертв, смех злодеев, шипящие ненавистью заговоры и льющаяся сладкой рекой ложь. Каждый раз звуки становились ближе, осязаемее.

И вот она уже могла различить того, кто ими управляет, – темный силуэт крылатого монстра, темного и жуткого, как сама мгла. Красные глаза-угольки искрились яростью.

Он не видел ее, этот монстр. Но ощущал ее присутствие – Гореслава поняла это по сбившемуся дыханию непроглядной темноты, нетерпеливой дрожи, что сдерживала она из последних сил.

– Ты вся печаль земли, ты горе и беды этих несчастных, – вкрадчиво шептал голос, то приближаясь к Гореславе, то отдаляясь от нее, становясь то громче, то тише. – Посмотри, что ты наделала. Только ты можешь облегчить их страдания…

«Я не виновата», – хотела она оправдаться в ответ, но вместо этого притаилась, вглядываясь в колышущееся неизведанное, и сделала шаг назад. Что-то внутри подсказывало ей держаться подальше от этой черноты. Что-то близкое, болезненное, чего она не помнила.

Меч, что она сжимала в руке, поймал отражение саркофага. Белый мрамор в нем казался воском, прозрачным и теплым.

Из недр памяти всплыло воспоминание: тепло деткой кроватки, бордово-красный полог и свеча, что таяла на столе, едва освещая незнакомый профиль. Острый крючковатый нос и тяжелый подбородок. Надменный изгиб губ.

Мужчина.

Он повернул голову и подошел ближе, загородив собой свечу. Теперь Гореслава могла видеть лишь его силуэт, чувствовать, как пальцы коснулись полога и чуть отодвинули его. Как рука скользнула к кроватке, но не коснулась ее, а замерла над головой девочки, остановившись на мгновение. Хриплый голос, будто шелест ломанных на ветру мертвых веток, произносил заклинание. И тут же пальцы сомкнулись в кулак, резко взмыли вверх, будто отрывая что-то невидимое.

Боль захлестнула Гореславу – она помнила ее сейчас так же отчетливо, так же ясно. Она заполнила ее от пяток до макушки, выплескиваясь зловонной рвотой. Внутренности скрутило, холодный пот пробил насквозь, не позволяя дышать. Она помнила, как сменялись перед ней взволнованные родные лица. Как знакомые губы шептали молитвы и заклинания. Помнила острый травяной запах. Но тьма, живая и тяжелая, все сильнее заполняла ее.

В узком просвете балдахина оставалась только тающая восковая свеча на столе.

Пока не померкла и она.

Гореслава вспомнила человека, что оказался у ее кроватки, – он был виновником ее смерти.

Пока отец суетился на кухне, Милана вышла во двор. Сейчас, при свете солнца, появление странной незнакомки казалось чем-то невероятным, призрачным. Подойдя к забору, девочка посмотрела на то место, откуда появилась та девушка. Будто из пустоты: вроде не было никого, а потом – раз, и она. Оглянувшись на отца и убедившись, что тот занят на кухне и на нее внимания не обращает, осторожно выскользнула через калитку и подошла к тому месту поближе.

Взгляд привлекла черная дуга, будто чей-то след. Ни до него, ни после не было ничего подобного. Девочка прошла вдоль забора к тому месту, которого коснулась незнакомка, – снова черные следы, будто сажа. Милана хотела дотронуться до нее, но вовремя отдернула руку – только ей еще не хватало заболеть. Оглянувшись, оторвала с куста листик и собрала им черную краску – лист сразу потемнел и съежился.

«Вот это да… Кто же она такая?» Милана озадаченно посмотрела по сторонам – во что бы завернуть отравленный листик. Не придумав ничего лучше, юркнула во двор, взяла с крыльца приготовленную для молочного магазина стеклянную банку и сунула туда листик, а саму банку припрятала в углубление между стеной дома и поленницей: «Потом решу, что с ней делать!»

Пообедав, Милана укуталась в одеяло, устроилась на скамеечке у ног задремавшего в кресле отца – он так и заснул на веранде, ожидая звонка из больницы. Телефон лежал у него на коленях, а рука замерла в паре сантиметров от аппарата. Милана тихонько вздохнула, достала из кармана свой сотовый, написала маме еще одно сообщение, проверила предыдущие – получены, но не прочитаны.

Покосившись на отца, вышла из мессенджера и открыла браузер. В поисковой строке набрала: «Черная пыль мистика», перебрала все ссылки – никаких прямых упоминаний. Ну, пыль и грязь приманивают в дом несчастья. Это понятно. Но у нее в банке была спрятана какая-то особенная грязь, которая отравила бабушку.

Милана ввела новый запрос: «Черная пыль болезнь». Поисковик предложил ей несколько статей, одна страшнее другой, но ни в одной из них не было ничего, что бы походило на симптомы бабушкиной болезни.

Милана спрашивала и так и этак, совмещала запросы, пока не набрала кусочек своей истории и не наткнулась на сайт с таким текстом: «Девушка красивая лицом в черном одеянии появилась из ниоткуда, рассыпала золу или что-то вроде того. Наутро все заболели». Это сильно напоминало вчерашнюю встречу. Вот только… на сайте значилось, что речь о старинном воспоминании выживших после чумных эпидемий… почти сто пятьдесят лет назад.

«Может, это одно и то же?» – Милана осторожно встала, спустилась с крыльца. Прошмыгнула к поленнице и вытащила из банки отравленный неизвестным веществом листик – он ссохся и будто бы состарился, за пару часов превратившись в труху. Но едва яркий солнечный луч коснулся останков листка, как от них пошел тонкий серый дымок, в пару мгновений испарив все без остатка.

– Ничего себе…

От голоса девочки проснулся чутко спавший отец, пробормотал, резко садясь:

– Что? Мама звонила? – Заметив в руках дочери пустую банку с какой-то мутной взвесью внутри, удивился: – Что это у тебя?

Милана смутилась, ловко спрятала банку за спину, шагнула к поленнице, но тут нога у нее подвернулась, и девочка на мгновение потеряла равновесие, взмахнула по-птичьи руками, ахнула. Больно ударившись плечом, Милана поморщилась. Банка, сверкнув округлым боком, взвилась вверх, с грохотом стукнулась о поленницу и разбилась на несколько крупных частей. Утробный визг, подобный предсмертному вздоху гиганта, вырвался из нее и рассеялся в солнечных лучах вместе с серой взвесью, оставшейся после зараженной листвы.

Милана в оцепенении смотрела на вырвавшееся на свободу нечто, пытаясь понять: этот истошный крик – она его точно слышала? Девочка подняла глаза на отца – тот смотрел на нее с осуждением:

– Я тебя спрашиваю… Ты кого-то посадила в эту банку?

– Нет…

– А откуда этот крик?.. – отец сел на скамейку, устало потер шею, вздохнул: – Дочь, издеваться над животными нельзя, это жестоко, это мерзко, наконец…

– Это было не животное! – крикнула Милана, рванула в дом, стремглав поднялась в мансарду и заперлась в своей комнате – ей нужно было выяснить, с чем столкнулись она и, по ее недосмотру, бабушка.

Разложив на столе карту, Велес напряженно вглядывался в призрачные очертания городов, рек, гор. Все три мира – Явь, Правь и Навь – как на ладони, наложенные один на другой, будто тонкая многослойная вуаль.

– Где же ты, – выдохнул, распрямляясь и протирая уставшие глаза.

Уже несколько часов он провел над картой в поисках Кати, в одночасье будто растворившейся в мире людей: вот горела огнем красная точка – и вдруг рассыпалась, обернувшись снопом искр. Крохотные огоньки, набрав силу, загорались то здесь, то там: то под Челябинском, то в Якутске, то в Калининграде. Но Велес понимал: каждая из них – не более чем обманка. Понимал и радовался: если он не может найти Катерину, Флавий с Темновитом тоже не смогут сделать этого. Переговорив с Перуном накануне, удовлетворенно усмехался – византийский император ходит чернее тучи. Конечно, может, у него и другие проблемы завелись, может, казна прохудилась или засуха опустошила закрома, но интуиция подсказывала: причина в том, что он потерял Катерину. Упустил единственный оставшийся козырь и способ давления на него, Белеса.