Евгения Кретова – Копьё Маары (страница 51)

Та только пожала плечами. Самой бы хотелось знать, что происходит.

Голос, лившийся из посоха, продолжал:

– Почто ты гостей своих неволишь? Почто закон нарушаешь?

В тонком лунном свете, исходившем из посоха, словно в проекторе, появилась стройная женская фигура, источавшая тепло и ароматы весны. Осторожно ступая по тонкому лучу, неторопливо спустилась по нему, замерла у основания трона.

Катя застыла.

– Мама?

Женщина оглянулась и подмигнула ей.

Глава 26

Макошь

– Какие нежданные гости! – воскликнула Мара. – Такое впечатление, что у меня не неприступный дворец, а проходной двор какой-то! То дети прибегают, то их бешеные родственнички. Теперь вот и ты, царица, пожаловала. Зачем, кстати?

Мирослава улыбнулась:

– И я рада тебя видеть.

Мара с шумом опустилась на трон. Нежно-голубой кинжал бережно положила себе на колени. Залюбовалась темными бликами на каменном ноже.

Черные духи, зависшие было над ребятами, Могиней и Велимудром, постепенно осели, расступившись. Медленно отошли к колоннам, растворившись в их нефритовой черноте.

– Ну, полно тебе дуться, – снова примирительно улыбнулась Мирослава. – Я к тебе, собственно говоря, по делу.

Мара фыркнула, закатила глаза. Жемчужно-белый наряд покрылся прозрачной пеленой серебра, по вороту появилась мягкая опушка.

– Кто бы сомневался, – пробормотала, нахмурившись. Однако, взглянув на Макошь, язвительно добавила: – Я вся внимание.

Мирослава, источавшая мягкое и теплое сияние, подхватила лившийся из посоха луч, словно кисею, и подбросила в воздухе. В одно мгновение сияние приобрело плотность, став осязаемым полупрозрачным креслом. А в следующую секунду оно стало плотнее, превратившись в настоящий трон. Неспешно опустившись на него, Мирослава расправила складки роскошного жемчужно-белого платья.

Мара поежилась.

– Да нет, Мара, – спокойно проговорила Макошь, – это я вся внимание, это я тебя слушаю.

Мара замерла. Ее светлые глаза, то холоднонадменные, то гневно искрящиеся, светились любопытством. Легкая улыбка скользнула по ее губам, на миг оживив лицо, сделав его привлекательным.

Она чуть подалась вперед, приглядываясь к Мирославе.

– Я вот все думаю, царица, здорова ли ты, – поинтересовалась она, – на вид ты как-то бледна. Вот и глупости говоришь… Так здорова ли ты, голубушка?

Макошь всплеснула руками:

– Да, воистину, ты добра и великодушна, так интересуешься мной. Право слово, тронута. – Катя и ребята, замершие за ее троном, переглянулись. – Твоими молитвами я здорова, царица.

Макошь замолчала. Игривая улыбка медленно таяла на ее лице, глаза приобрели жесткость, а в голосе появились металлические нотки, от которых даже у Кати пробежали мурашки по спине.

– Да только не надоело ли тебе, царица, дурака валять? – поинтересовалась Макошь. – Негоже тебе примерять на себя шутовской наряд.

– С тебя пример беру, – в том же тоне парировала Мара. Она распрямила плечи, гордо вскинула голову: – Чего явилась, сказывай!

Мирослава рассеянно постучала пальцами по резному подлокотнику, выбив из него сноп ярко-синих искр.

– Ты созвала судилище, я и явилась… – сдержанно отозвалась она.

Катя взглянула на Ярушку. Васильково-синие глаза подруги горели, на щеках алел румянец. Она словно губка впитывала каждое движение, каждый взгляд Макоши; приоткрыв рот, следила за каждым ее движением.

Мара откинулась на спинку трона. Посмотрела холодно на притихших подростков.

– Созвала, – кивнула она, сверкнув глазами. – Право имею.

– …А еще расправу учинить решила без суда и следствия. – Голос Мирославы стал тише и жестче одновременно.

– Не пойму, тебе-то какое до того дело? – Мара поморщилась, погладила лежавший на коленях клинок.

– А такое, – громоподобно разразилась Макошь, – что под твое судилище незаконное подпала моя кровь и моя плоть.

Мара отмахнулась:

– Твою дочь я давно отпустила. Я думала, она уже на пути домой. Ан нет, сама ко мне в гости пожаловала, да еще и друзей притащила. Шум тут у меня подняли… Прислужников моих побеспокоили. По покоям моим шастали… Тревожусь, не украли ли чего, кроме ножика вот этого…

Катя вспыхнула:

– Да как ты смеешь!

– Ничего мы не трогали, – отчетливо проговорил Истр, – а нож ты сама непонятно где обронила, царица.

Мара даже бровью не повела, будто и не услышала его, и продолжила язвительно:

– …Так что кровинушку твою никто не обижает.

Мара выглядела очень довольной собой: удачно получилось, в самом деле, что эта глупая девчонка сбежала из подвала. Сейчас бы конфуз вышел: мамаша за ней явилась, а та в подвале замерзла.

Мирослава устало вздохнула, расправила еще раз складки платья и медленно поднялась. Трон в одно мгновение снова приобрел прозрачность, растаяв в лунном сиянии, сопровождавшем царицу.

– Ну, раз все так хорошо разрешилось, – проговорила Макошь, – тогда на том и порешим, родных своих я забираю.

Бело-голубые лучи, исходившие из Катиного посоха, гигантскими щупальцами взмыли к сводчатому потолку, подхватив Катю, Аякчаану, Могиню, Ярославу, Енисею с отцом и Олеба с Истром. Один луч скользнул над головами Теней, выхватив из-за колонны Ирмину, подбросил ее и стал также затягивать внутрь посоха, как в огромный портал.

– Стой! – завопила вдруг Мара. Макошь остановилась, полуобернувшись к ней. – Ты сказала, что забираешь дочь, и я не была против, но все эти люди должны остаться! Особенно она. – Царица ткнула пальцем в Ирмину. – Она преступница!

Мирослава мельком взглянула на ведьму:

– К моей дочери и ее друзьям у тебя вопросов нет? Надеюсь, ты понимаешь, что в Кате, Ярославе и Могине течет моя кровь, а значит, они не могут остаться у тебя. Остальные тоже уйдут – они поступили в соответствии с Законом. Они ведь вернули тебе то, что ты искала? Копьё у тебя? – Мара медленно кивнула в ответ, дотронувшись еще раз до мутноголубого каменного лезвия. – Что насчет ведьмы Ирмины, она нарушила законы рода, родом будет и судима, и наказана. Таков Закон. Или ты забыла, царица?

– Каким родом? – не поняла Мара.

Мирослава смотрела строго.

– Моим родом. В ведьме Ирмине тоже течет моя кровь. Закон велит ее забрать, чтобы предать суду. Тебе придется подчиниться, Мара. Я и так иду навстречу тебе и закрываю глаза, что в мире людей ты «забываешь» такие опасные вещицы, как копьё.

У Мары округлились глаза, рот приоткрылся от растерянности и смятения.

– Ты оправдываться меня заставляешь?! Оно потерялось в день Большого перехода…

Она замолчала, не зная, что еще возразить. Макошь кивнула:

– Значит, договорились…

Голос Мирославы вновь стал холодно-металлическим, а пространство тронного зала наполнилось электрическим гулом. Взмахнув руками, она в одно мгновение скрутила длинные лунно-белые щупальца, удерживавшие Ирмину, Могиню, Велимудра и ребят, нити с шумом втянулись внутрь посоха, увлекая за собой всю компанию.

Десять полупрозрачных Теней, могучих и прекрасных, подались вперед, взмахнули руками на прощание. Велимудр до последней секунды не спускал глаз с сыновей.

– Простите, дети мои, что не смог защитить вас! Не уберег, – стонал он.

Тени, подлетев к нему, прошептали:

– Прости, что оставили тебя, отче…

Катя, исчезая из тронной залы, тоже искала глазами Антона – что стало с ним? Догадка… Нет, призрак надежды и невероятная возможность, стечение обстоятельств. Антон был неподвластен Маре и потому пришел на помощь. Он отличался от сыновей Велимудра. Он упоминал, что все еще испытывает боль и не может спуститься в те слои навьего мира, в которых обитают души усопших.

До нее донеся чей-то плач и горестные слова: «Сын неделями дома не появляется, не знаю даже, чем живет. А сейчас и вовсе пропал. Помоги, Милостивая! Упроси Господа вернуть мне сына…»

Мольба, волей случая оказавшаяся в ее, Катиных, руках. Голос блуждал между колонн, словно искал выхода. Катя поняла, что это голос женщины по имени Магда (Антон ей рассказал, что так зовут его маму), представила ее светлые глаза (отчего-то ей казалось, что у нее непременно должны быть именно светлые, чуть удивленные глаза) и большие солнечные часы рядом с ней, доверху наполненные золотым песком.

Она не может возвращать к жизни усопших, но, если Антон все-таки жив, она исполнит мольбу его матери и вернет его. Во имя того, как он сейчас сражался за них.