Евгения Кретова – Дороги звёздных миров (страница 30)

В воздухе словно натянулись цветные нити, ослепляя до слёз, тренькнули и стали рваться с хрустом, будто на полосы и клочки распадалась сама радуга. Посыпались осколки, впиваясь в лица стеклянными брызгами. Кто-то кричал, лишившись глаза, кто-то с рыданием бросался на остатки зеркала, наступая на упавших пришельцев, кто-то метался без толку, кто-то — снаружи — поддевал уже брёвна ломами, стремясь уничтожить всё подчистую…

Потом утомленные поселенцы, наскоро обработав раны, повалились возле разваленного куба, спали тяжко, со стонами. Спали долго, почти до обеда, будто сон мог вернуть былую безмятежность существования.

Только ничего уже вернуть было нельзя.

Как только солнце выкатилось на небо во всем своем великолепии, раздался оглушительный свист кузнеца Лексы. Люди открывали глаза и тут же вскакивали, пристально вглядываясь в ту сторону, куда показывал кузнец. Там, в зыбком жарком мареве полдня, двигалось со стороны леса войско — зелёное.

Чем ближе подходили враги, тем страшнее становилось: они всё больше походили на людей, сравниваясь с ними и ростом, и телосложением, и цветом кожи.

Чужаки шли плотной цепью — медленно, спокойно, уверенно, но неотвратимо приближаясь.

Поселенцы схватили сваленные кучей инструменты и оружие — чьё попало, что под руку подвернулось. Замерли…

— Мать честная! — перекрестился Гымза, когда враг оказался совсем близко.

Илько задрожал и спрятался за свою бочку.

Ли Си Цын сощурил и без того узкие глаза, схватился за голову, застонал, забыв о ране, кое-как прикрытой окровавленным бинтом. На него шёл… он сам! — и бинт был, и измятая одежда, и взгляд — знакомый, будто трактирщик смотрелся в зеркало. В этом было что-то ужасное, дикое, необъяснимое, от чего жёлтая кожа китайца побледнела. И рядом, и напротив друзья: навстречу шёл Гымза, опирающийся на палку, катил бочку утконосый близнец водовоза Илько, шёл, распрямив плечи и гордо вскинув голову, почерневший от горя Джонни, а второй — такой же — стоял бок о бок с трактирщиком.

— Мы не мужики, что ли?! — крикнул вдруг в звенящей тишине кузнец Лекса. — Это все призраки! Морок! Бей их, ребята! — и кузнец первым бросился на своего двойника, налетел, сбил с ног…

Тыр поёжился, вздрогнул, оглянулся на озеро, на старый покачивающийся мост.

— Это была ошибка, Мыта? — совсем по-взрослому спросил он. Во взгляде мальца читалось желание понять — что же произошло много лет тому назад?

Наставница не стала лукавить:

— Ошибка. Ещё какая. Мы ведь долго наблюдали за людьми — так они себя называли, — прилетевшими на нашу планету неизвестно откуда. Невидимками пробирались к ним в дома, изучали, анализировали их образ жизни. Радость радостью — мы не одни во вселенной! — но и разузнать о них ничего не мешало. А когда поняли, что соседи ничем не угрожают, решили помогать. Не во всём, конечно, адаптироваться они должны были сами.

Учёный Кырк сделал сенсационный вывод: в сознании пришельцев существует великая печаль — невозможность исполнения заветной мечты. И мы решили подарить им это. Но… Кырк ошибся, и все ошиблись. Людям вовсе не было нужно, чтобы их мечты исполнялись, само существование мечты — уже ценность. Этого мы не учли.

— Разве такая мелочь могла привести к беде?

— Не могла, ты прав. Не учли наши учёные и другого: человеческий разум не проникал в глубины правды и лжи, мало того — бежал от истины, путая и не различая смыслов мечтаний. Вот потому люди и уничтожили первых представителей контакта, разбили зеркало.

Тыр заерзал на кочке, заволновался, сжимая и раздвигая перепончатые пальцы на руках и ногах:

— Почему тогда? Вы же хотели помириться, я понял… а они… Сила «Лю»! Что может быть главнее и прекраснее на свете?!

Мыта обняла подростка и прижала к себе. Ей предстояло рассказать самое страшное. Время пришло Тыру стать взрослым и понести вместе со всеми тяжёлую ношу: боли, ответственности и невозможности все исправить.

— Да… На следующий день мы пришли извиняться, просить прощения за нашу ошибку. Мы применили силу «Лю», надеясь на её главный закон: никто не может причинить вред самому себе, потому что нет ничего сильнее такой любви и прекраснее тоже нет. Как развиваться без силы «Лю»? Как жить без неё?

Они не любили себя, Тыр.

Люди бросились на нас — на собственные отражения, не понимая, что воюют сами с собой. И нам пришлось их убить… — Тыр дрожал от ужаса, и Мыта тоже дрожала, не первый раз она рассказывала подопечным эту историю, выводя их во взрослую жизнь, но каждый раз острая боль пронизывала сердце. — Не всех. Через некоторое время прилетели большие металлические чудовища, проглотили выживших и унесли в небо. А мы остались — с осознанием нашего невежества и невозможностью получить прощение.

Они долго молчали. Тыр всхлипывал, не стесняясь, вытирая жёлтые глаза жилеткой, потом сказал тихо:

— Теперь я понимаю, почему на месте разбитого Зеркала — озеро.

— Да, — Мыта кивнула, — мы до сих пор их оплакиваем, твои слёзы смешаются с теми, что льются уже очень долго, озеро будет наполняться слезами… всегда.

Послесловие:

Выдержка из Большой Энциклопедии Космоса: «Планета земного типа Рамсес/2015 была обнаружена (…), заселена колонистами (…). Поселение просуществовало тридцать лет и было наполовину уничтожено местной формой жизни, ранее не обнаруженной (предполагаемый класс разума — Ѥ, уровень — „плинтус“, степень — „ноль“ контроль). Оставшиеся в живых колонисты добровольно вернулись на Землю.

В связи с использованием обитателями планеты возможностей оптического диапазона, контакт заморожен на срок (…)»

Все дети маленькие

Мы перевалили через скалистый гребень и увидели нечто, от чего глаза на лоб полезли.

Глубоко внизу, на серо-оранжевом песке бескрайней долины ровными рядами стояли белоснежные параллелепипеды, с высоты очень похожие на кусочки сахара-рафинада. Одинаковые по ширине — метров десять, не больше, они были разными по высоте и длине: огромные — с двухэтажный дом, и поменьше — словно секции коммунального гаража. Тем не менее все «рафинады» точно вписывались в пересечения вертикальных и горизонтальных параллельных линий, образующих гигантскую сеть с прямоугольными ячейками.

— Кто это сделал? — облизав сухие губы, шепотом спросил старпом Ян Туча.

Становилось жарко. В небе густого синего, почти кобальтового цвета, — кажется, вглядишься и увидишь звезды, — обозначился диск неяркого оранжевого солнца, отчего песок приобрел оттенки маджента. Но кубики! Их поверхность поглощала цвета, словно в каждую масляную каплю бухнули бочку цинковых белил.

Интересная планета. Мы и не собирались на нее садиться, но кораблю потребовался срочный ремонт — незначительный и все же требующий остановки.

В справочниках планета, обследованная роботами сто лет в обед, значилась непригодной для жизни. В качестве аргументов указывалось отсутствие флоры и фауны, полезных ископаемых при наличии воздуха, которым вполне можно дышать. Только кому нынче нужен воздух? Вокруг Земли море планет с прекрасными условиями, а освоено всего с гулькин нос.

Море-то, море, но земляне были единственными разумными в «водичке» космоса. И вот теперь… Неужели?

На первый взгляд все соответствовало справочникам: голые скалистые образования, песок и еще раз песок, вода в виде скудных осадков, нет ни примитивных лишайников, ни простейших одноклеточных. Точнее не скажу, я не биолог. А еще тишина — такая, что становилось страшно.

— Кто это сделал? — повторил Ян.

Мы и не сомневались, что «это» именно «сделано» «кем-то» — не может природа так ровненько «поработать ножовкой», выпилив ровные фигуры, да еще и расставить их по правилам стереометрии…

Дни шли за днями. Давно закончился ремонт, а наша команда ни на йоту не приблизилась к разгадке странных монументов. Их мелкозернистая поверхность, и правда, напоминала спрессованный сахар — настолько прочный, что удалось исследовать лишь крошки. Сканирование показало, что кубики — цельные, однородные, и если в атомах не было ничего необычного, то структура, которую они образовывали, и её свойства — оставались тайной.

Я маялся от безделья. Сунулся помочь ребятам-механикам — прогнали. Просился войти в исследовательскую группу разнорабочим — лишь посмеялись. Твердое распоряжение Сереги — не занимать художника «ерундой», выполнялось строго. Впрочем, конечно, Сергея Волкова — капитана космического крейсера и моего друга по совместительству.

Решение взять на борт вольного живописца поначалу воспринялось недоуменно. Еще бы! От живописи команда технарей была далека так же, как я от астронавигации и механики. Художествами на корабле занимался только кок Хикомару, украшая воскресные пудинги завитушками крема. Но постепенно напряженность ушла, особенно, когда стены над койками космонавтов стали заполняться этюдами и портретами. И все же парни не бросили привычку замирать у меня за спиной, когда я писал картины, вооружившись компьютерной кистью и выводя сначала на экране, потом на холсте пейзажи посещенных планет. Кажется, они и не дышали совсем, а уж говорили исключительно шепотом, словно у кровати тяжелобольного. Словом, относились ко мне, как к стеклянному, и я то фыркал, то сердился, когда кто-то из технарей застенчиво предлагал понести за меня компьютер или «помыть» кисточки.