И по трубам она в каждый вводится дом.
А колодцы с беззвучным укором ветшают.
Те колодцы, что рылись великим трудом.
В них мутится вода, пахнет гнилью и тиной.
Старый валится сруб, зарастая травой.
А ведь каждый был с именем,
звучным, старинным.
В каждом был у воды вкус особенный, свой.
Каждый помнит, как бабы вокруг собирались,
Обсуждая беззлобно мирские дела.
А девчонка тогда повзрослевшей считалась,
Если воду достать из колодца могла.
Засыпают колодец теперь бесполезный
Вот уже с журавля оборвали бадью.
Он под ветром скрипит, словно плачет, болезный.
Он в обиде на горькую участь свою
Может людям теперь оттого не поется,
что с прогрессом традиций связать не смогли?
Без заботы людской умирают колодцы.
Закрываются светлые очи Земли.
ВОРОН
Разбивая первый лед
черный ворон воду пьет.
Пьет, скользя крылом по льду,
пьет второй раз на году.
Первый раз здесь в марте был
воду талую он пил,
ту, что пела и текла,
берега ломать могла,
что считается живой,
ту, что прорастет травой,
что цветами расцветет,
в небе радугой взойдет,
сникнет спелым колоском,
брызнет свежим молоком.
Резкий ветер в окна бьет.
снова ворон воду пьет.
Пьет на зябнущей заре
в сером стылом ноябре.
не простую воду пьет,
ту, что мертвою слывет.
В клюве в небо унесет,
над полями растрясет,
чтоб земля не умерла,
но чтоб мертвым сном спала,
вплоть до марта, до весны
в шубе снежной белизны.
Ворон мудро видит свет,
он живет по триста лет.
триста лет два раз в год
черный ворон воду пьет.
«Ускоряет теченье струи…»
Ускоряет теченье струи
Темный Керженец на перекатах.
Здесь живут по кустам соловьи,
Их прославил Корнилов когда-то,
Посвятив"соловьихе» своей
Столько страсти, напевности, жару
Здесь не курский поет соловей,
А семеновский, пойменный, ярый.
Закипает кержацкая кровь,
Заливается звонче гармошка.
И теперь по весне вновь и вновь
Вызывают девчат у окошка.
От весенних гулянок лихих 
