Евгения Корешкова – Надежда Тальконы [СИ] (страница 64)

Кадав старался проскользнуть в дом незаметно, но это ему не удалось. На крыльцо, прежде, чем он взялся за дверь, ему навстречу, задыхаясь, выбежала мать в длинной до полу, ночной полосатой рубашке и накинутой на плечи узорной шали, той самой, которую он сам недавно ей подарил.

— Кадав! Сыночек! Что случилось? Почему ты так рано и с вещами?

Он не успел еще ничего ответить, мать увидела его лицо и схватилась за сердце, захлебнувшись жалостным вскриком:

— Сыночек! Тебя избили! — и обхватила его, как умирающего за плечи — пойдем, пойдем скорее домой. Сейчас я вызову тебе врача. Сюда они приезжают значительно охотнее, чем на нашу старую квартиру.

При этом она еще пыталась отобрать у него сумку и одновременно удержать падающую с плеч шаль.

— Мам! Да отпусти ты! Что уж, на самом деле! Дай хоть в дом зайти! — возмутился Кадав, высвобождаясь из материнских рук.

После двух часов полета, в течение которых он постоянно прижимал к лицу хладпакет, говорилось значительно легче и понятнее. Он, стараясь не хромать, сразу прошел в свою комнату, швырнул сумку на пол и плюхнулся в угол пушистого дивана. Мать, сипло дыша, просеменила следом. И, встав у его плеча, нежно гладила по коротко стриженому ершику волос. Кадав, пряча лицо, съежился, зажмурившись, и замер. Но еще бы несколько секунд и он непременно расплакался бы, как маленький, в голос, над своей несчастной судьбой. Сейчас он никак не мог позволить себе этой слабости, чтоб не расстраивать мать.

Кадав, быстро крутанув головой, выскользнул из-под материнской руки, хотя, если честно, безмерно соскучился по этой бесконечно — нежной ласке и больше всего на свете хотел, чтобы мать пожалела его, неудачника.

— Сыночек? Кто тебя так? За что тебя избили?

— Да не били меня! Но уж лучше бы приказал и в самом деле избить до полусмерти, чем так… И то было бы легче!

— Как это избить! — всерьез испугалась мать. — И что случилось, в конце концов?!

— Выгнали меня, мама! — Почти всхлипнул Кадав. — Совсем выгнали.

— О, Небо, сынок! Что же теперь будет?

— Не знаю еще.

— Врача вызвать? — Спохватилась мать.

— С ума сошла! Какой врач? — сорвался на крик Кадав и чуть позднее буркнул, — извини. Ничего такого. Само пройдет.

— Сходи в храм, помолись Защитнице. Она поможет. Я сегодня на ночной службе за всех нас светильнички зажигала. И орешки здесь сожгла, не повезла в Талькдару, как ты хотел. И не помогло! О, Небо!

— Не пойду я никуда. — Чуть слышно выдавил Кадав.

— Как это не пойду! — тут же возмутилась мать. — Ты когда последний раз в храме был, лодырь такой? Недаром же Защитница от тебя отвернулась!

— Да вчера я был там, вчера!

— Светильничек зажег?

— Нет. Некогда было.

— Как это некогда! Сегодня же сходи!

Кадав промолчал, сосредоточенно разглядывая свое левое запястье с широкой и ровной светлой полосой на месте браслета. Рукав на предплечье и выше был в едва заметных темных пятнах, уже почти успевших просохнуть. И левая пола оказалась испачкана. Кадав про себя ругнулся и, встав, быстро снял куртку. На белой ткани рубашки пятна крови были особенно яркими.

— Мам, постирай мне форму, пожалуйста.

Бедная женщина глянула, охнула и запричитала:

— Кадав! Сыночек! Тебя ранили?

— Да прекрати ты! Все в порядке! — и рванул рубаху с плеч — ну, смотри, смотри! Видишь, ничего нет, ни одной царапины! Не моя это кровь, не моя, поняла! Это когда я нес ее к машине.

— Кого?

— Рэллу Надежду. Ночью сегодня.

— О Небо! Да разве ж это можно стирать! Кровь Посланницы с Ночи Жертвоприношения! Ты что, совсем ничего не понимаешь?! Не притворяйся, что не знаешь. Ткань дорожки, по которой шла Посланница, разрежут на куски и разошлют, как дорогие реликвии по крупным храмам Тальконы. Нам на Стекольный, естественно, ничего не достанется. Кровь Рэллы Тальконы, пролитая на дне Жертвоприношения, священна. А ты говоришь — стирать! Бери свою рубашку и сегодня же неси в наш храм!

— Надо тебе и неси! Не пойду я туда.

— Это еще почему?

— Да потому самому! Нельзя мне туда теперь. Совсем.

— О, Небо! — неправдоподобная ужасная догадка пронзила сердце женщины. — Да в своем ли ты был уме? Она же твоя Праки?!

— Отстань, мам! Без тебя тошно! Знаю я все и без тебя! Так было нужно, тем более я не хотел. Мне приказали.

— Кто? — Ужаснулась женщина. — Приказать такое! Тебе, ее телохранителю!

— Неважно. Но хоть теперь ты понимаешь, что за это получить по зубам — вовсе не наказание? И, вообще, оставь меня, пожалуйста, и сестру сюда не пускай!

— Так можно мне взять твою рубашку? Я попытаюсь отмолить тебя, сынок.

— Бесполезно.

17

Пошли третьи сутки, как закончился День Жертвоприношения. Надежда лежала, отрешенно глядя в пустоту, игнорируя и Праки Милреду и Альгиду. Она еще позволяла проводить необходимые медицинские манипуляции, но даже пить отказывалась. Не слушала никаких уговоров и увещеваний.

И Праки Аллант неизвестно куда исчез из дворца. По сведениям, которыми располагал Праки Найс, его Мудрость Аллант, сопровождаемый только двумя телохранителями, схватил люфтер, улетел на военную базу, срочно поднял один из новых истребителей и, никому ничего не объясняя, сам управляя боевой машиной, отбыл в неизвестном направлении.

К вечеру третьего дня у Надежды резко подскочила температура, и Праки Милреда всерьез начала опасаться за жизнь своей упрямой пациентки, которой после всего произошедшего просто не захотелось больше жить.

Праки Милреда решительно поднялась и отправилась в детскую, где бесцеремонно разбудила Мелиту и старательно втолковывала ей, как именно нужно себя вести, просчитывая каждый ее шаг.

Потом Праки Милреда зажгла храмовый светильничек и долго молилась, жалуясь Защитнице, прося прощения и благословения.

Праки Милреда старательно пересмотрела содержимое своей медицинской укладки и осталась недовольной. В конце концов она просто послала Мелиту на кухню за приправами. Кормилица притащила весь лоток, разделенный на ячейки, в каждой из которых находилась тщательно подписанная баночка с притертой стеклянной пробкой. Праки Милреда некоторое время перебирала их, наконец, выбрала одну, зачерпнула щепотку, развела в столовой ложке. И заставила Мелиту разбудить мирно спящего Геранда. Малыш закуксился, спросонья. Тогда Праки Милреда еще раз попросив прощения у Защитницы, сунула ложку с приправой в рот ребенку, да еще, обтирая ему губки, провела пальцем снизу вверх по слизистой маленького носика.

Прошло несколько секунд, и раздался обиженный вопль. Жестокосердная Милреда велела подождать несколько минут пока несчастный малыш не раскричался от жжения во рту и носу до посинения и разрешила плачущей от жалости Мелите бежать с ним в спальню к его матери.

— О Рэлла Надежда! — причитала Мелита, ползая на коленях у кровати, — я не знаю что с ним. Праки Геранд, он вдруг заплакал, и я не могу его успокоить. Никак не могу. Может, у него зубки режутся, я не знаю. Наверное, он заболел. Простите меня глупую, что я Вас побеспокоила ночью. Посмотрите, как ему плохо. Помогите, пожалуйста, помогите ему!

Она рыдала очень натурально, памятуя наказ Праки Мелиты, что Надежда почувствует любую, даже мельчайшую фальшь в голосе или в мыслях. И что этот жестокий способ единственный, которым можно спасти саму Посланницу, отвлекая от собственных страданий, не столько физических, сколько моральных. Единственный способ, способный вывести ее из ступора. Материнский инстинкт должен был сработать. И уж если даже это не поможет…

Некоторое время Надежда так же безразлично лежала, глядя в потолок, потом отчаянный рев сына и причитания кормилицы сделали-таки свое дело. Она подтянулась на руках, кривясь от боли, села на кровати, и, взяв на руки ребенка, принялась его успокаивать.

И Праки Милреда благодарно молилась Защитнице.

— Получилось!

Надежда понемногу начала подниматься и угрюмой, практически постоянно молчащей тенью, бродила по своим апартаментам, избегая даже Альгиды.

Аллант все еще отсутствовал, и Найс, выбивая свою Праки из угнетенного состояния, вот уже третий день периодически обращался к ней за решением, по его мнению, очень срочных и неотложных проблем. Надежда, как обиженный ребенок надувала губы, смотрела обреченно и жалобно. Но ей приходилось, пересиливая себя, решать поставленные задачи. Она разговаривала с Найсом бесцветным, полностью лишенным эмоций голосом, отворачиваясь и не поднимая глаз. Она стыдилась сама себя и думала, что теперь все, включая и Найса, смеются над ней и презирают.

— Праки Найс, — обратилась она однажды, пристально разглядывая маленькую царапинку на инкрустированной деревом столешнице, — что мне теперь делать? Я же на люди выйти не смогу. Обо мне теперь невесть что думают и говорят.

— О, Небо! Какие глупости Вы говорите, Рэлла Надежда! Вы попробуйте, выйдите, и сами убедитесь, что это лишь ваши домыслы.

Аллант появился в спальне глубокой ночью и скорее почувствовал, чем услышал, что Надежда не спит. Не зажигая света, он тихо, на носочках, прошел и осторожно сел на кровать, что-то с легким шорохом положив на прикроватный столик.

— Ай-я… — поздоровался он на джанерский манер, почти беззвучно, на выдохе. — Я улетел, не предупредив, извини. Я потом уже сообразил, что нужно было хотя бы информблок тебе оставить. — Надежда молчала и не шевелилась даже. — Найс, наверное, тебе говорил, что я брал истребитель. Я тебе информблок отчетный записал, посмотришь потом, если захочешь. Короче, я разнес эту проклятую комету на атомы. Говорят, вспышку было видно даже днем. Вот так. Теперь она больше никогда не появится над Тальконой и никому больше угрожать не будет… Я — дурак. Мне нужно было сделать это сразу же, как только мне доложили о ее возвращении. Я не сообразил вовремя и подставил тебя. Простишь ли ты меня когда-нибудь?