Евгения Халь – Сожги венец безбрачия (страница 29)

– Пей, Лаурочка! Безалкогольный, но очень вкусный коктейль.

– Спасибо, но здесь ложечка, а не соломинка. Как мне пить?

– Там много мякоти, коктейль густой, – объяснил Никита, – поэтому нужна ложечка.

– Да, но у всех остальных соломинки, – не согласилась я и вдруг заметила взгляд Матвея.

Он побледнел и не сводил глаз с ананаса. Альберто, наоборот, заговорщицки улыбался и цокал языком. Что здесь происходит? Никита тоже так уставился на этот ананас, словно он – центр вселенной. Под взглядами троих мужчин я ковырнула ложечкой мякоть с жидкостью, потом еще раз и еще. И… услышала, что ложечка громко звякнула, ударившись обо что-то металлическое. Я еще раз зачерпнула и увидела обручальное кольцо.

Никита взял его, ополоснул водой, положил на раскрытую ладонь, встал на одно колено, прижал вторую руку к груди и проникновенно сказал:

– Лаурочка, выходи за меня!

– Но… мы же друг друга не знаем совсем. Мы даже не встречались толком, – у меня перехватило дыхание.

– Ну сейчас и повстречаемся до свадьбы. Конфетно-букетный я тебе обеспечу, – он метнулся к цветочнице, которая ходила между столиками.

Выхватил из рук девушки огромную корзину цветов, бросил ей деньги и вернулся ко мне.

– Вот цветы. Миллион алых гвоздик. Роз не было. Прости! Шоколад будет. Завтра куплю всю шоколадную фабрику вместе с владельцем и охраной, – Никита поставил корзину к моим ногам и засмеялся.

Но мне было не до смеха. Я попыталась вздохнуть, но не смогла. В ребрах сильно кольнуло.

– Ну что скажешь? Только не молчи. Пожалуйста! – взмолился Никита.

А я всё пыталась выдохнуть, но никак не получалось.

– Тебе плохо, да? Подавилась, может? – Никита схватил стакан с водой и поднес к моим губам.

– Не… могу… дышать… – просипела я, отталкивая его руку.

– Да куда ты прешь со своей водой? У нее приступ паники, а ты ей воду даешь! – Матвей вскочил, схватил меня за руки, заслонив от всех, и быстро, но очень спокойно заговорил:

– Дышим, дышим. Посмотри на меня: закрой рот, – он нажал на мой подбородок, – и носом осторожно выдохни, – он сжал губы и с шумом втянул воздух, показывая, как нужно сделать.

Я в точности повторила за ним. Стало немного легче.

– Отлично! Еще раз, медленно. Здесь никого нет, только я и ты. Ни на кого не смотри, только на меня. Всё хорошо, ты спокойна. Ты ровно дышишь. Тебе комфортно и легко.

Я, наконец, вздохнула полной грудью и выдохнула.

– Ёшкин кот! Может, у нее аллергия на ананасы? – Никита взял ананас и заглянул в него.

– У нее аллергия на идиотов, – сквозь зубы процедил Матвей. – Предупреждать надо!

– Дык, это же сюрприз был! Как же я заранее скажу? – Никита прижал ананас к груди.

– Именно это будет написано на твоем надгробии, – огрызнулся Матвей. – Поменьше смотри дурацкие фильмы.

– Вам лучше? – взволнованный Альберто склонился надо мной.

Я молча кивнула. Альберто осторожно взял меня за руку и прошептал в ухо по-испански:

– Не торопись соглашаться, дочка. Он, – Альберто кивнул на Матвея, – считает себя последней банкой «Кока-колы» в пустыне.

Я невольно улыбнулась. Эта испанская поговорка означает, что кто-то слишком высокого о себе мнения.

– Но он подходит тебе больше. Дьявол знает больше не потому, что он дьявол. А потому что он стар, – Альберто ткнул себя кулаком в грудь. – Я не молод и вижу больше, чем хотелось бы. Сама судьба подала тебя знак, что не нужно торопить события. Не злись на меня, палома, я могу быть твоим отцом, – он нежно погладил меня по щеке.

Я благодарно кивнула. Палома – это голубка. Испанские мужчины называют голубками только тех, к кому относятся как к дочерям. Моего папы уже нет в живых. Альберто своей мудростью и мягкостью очень напомнил мне отца.

– Ну что же я за придурок такой? – Никита швырнул ананас на песок и с досадой хлопнул себя по бедрам. – Хотел красиво. Хотел, чтобы запомнилось на всю жизнь. И вот такая хрень замутилась. Чуть не уконтрапупил любимую девушку. Да ёшкин же кот!

Мне стало его очень жаль. Столько в нем было искреннего раскаяния! Столько горечи от ошибки!

– Мне намного лучше, давай просто потанцуем и поговорим. Ведь самого главное так и не прозвучало, – я взяла его за руку и повела к морю.

Здесь каждый метр песка был занят парочками, которые кружились в медленном танце, крепко обнявшись. Я обняла Никиту за плечи. Он взял меня за талию и склонился, шепча в ухо:

– Ты прости меня, принцесса! Не умею я в слова. И фантазии у меня ноль. Но я умею другое: зарабатывать, дом держать, как нужно. Ты ни в чем нуждаться не будешь. С мелкими ловко управляюсь. Брательника моего младшего мать всегда на меня оставляла, сама-то по хозяйству. Знаю, что мы очень разные. Ну и чё?

– Почему я, Никита? Ты как-то всё про бытовое, жизненное. Чувствую себя так, словно корову покупаю. Прости за сравнение! Но самого главного так и не сказал.

Он заглянул мне в глаза и выдохнул:

– Втрескался в тебя, как пацан. Честное слово! Ты такая… такая… настоящая, понимаешь? Не такая, как все. Одна. Та самая! Я так долго тебя искал! Даже к доку нашему ходил. У меня с башкой-то всё в порядке. Только вот не знал: как искать и чего? Ну я на него наезжаю, конечно. Чтобы не борзел. Но умеет он мозги вправлять. Вытянул из меня то, чего я и сам не понял. Объяснил, где я налажал. И вот после этого сразу тебя встретил. Потому что знал уже, кого искать. Как приложил тебя дверью в тот день, так места себе не находил. Даже когда та бодяга случилась с мелким пранкером, потом сидел и думал: «Ну чё, Никитос, огрёб? Упустил такую девушку, долбо…» Прости, принцесса, долбоконь. Весь извелся, пока ты не простила, – он замолчал, обхватил меня обеими руками и вдруг поцеловал в губы.

Нежно, осторожно и очень крепко. Меня окутала простая, ясная и очень теплая мужская сила. Как в сказках, когда читаешь про богатырей. Такой Добрыня Никитич. От Змея окаянного спасет, избу построит, печь сложит, добычу домой принесет. И всех недругов тяжелым мечом изрубит. С таким мужиком каждая себя почувствует Василисой Прекрасной. Особенно я.

Вот и упал мой венец безбрачия. В первый раз в жизни меня замуж позвали. И умом понимаю, что нужно сейчас радоваться. И, чуть-чуть поломавшись для виду, соглашаться. Но в том-то и дело, что умом, а не сердцем. Физиологически я чувствую эту мужскую силу, потому что секса у меня давно не было. А чувства спят. Бабочек в животе нет. Сердце мерно качает кровь. Как огурцы в банки закрывает: хлоп, хлоп, хлоп. Так и будем с Никитой по выходным консервацией заниматься на фазенде его родителей. А может, мне это и нужно? Вот и Светка всегда говорит, что хватит в страстях биться. И что плохого в огурцах и всему, что к ним прилагается? Сплошные плюсы, как ни крути. Особенно когда тебе уже тридцать два и хочется стабильности.

– Мне нужно подумать, – я мягко отстранилась от Никиты.

– Понимаю, – он попытался скрыть разочарование, но всё равно оно прозвучало в его голосе.

И вдруг над побережьем заиграла песня «Калимба де луна». Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Всё в порядке, Лаурочка? – забеспокоился Никита. – Ты побледнела.

– С ней всё хорошо. А будет еще лучше, – из-за спин танцующих парочек вынырнул Матвей. – Лаура очень любит эту песню. Я специально заказал ее у оркестра. Позволь-ка, – он мягко, но решительно оттеснил Никиту плечом и занял его место. – Потанцуем и пошепчемся? – Матвей взял меня за талию.

Никита вспыхнул, но промолчал. Стоять рядом с нами было глупо. Поэтому он направился к столику. Оказалось, что Матвей хорошо танцует. Изящно и ловко. Я положила руки ему на плечи, хотя вокруг нас все танцевали раздельно. Слишком энергичной была мелодия. Танцуя, Матвей каждый раз задевал меня бедром. И в этот самый момент проснулись мои чувства и те самые бабочки в животе. От его прикосновений по телу пробегал электрический ток. Теперь настала моя очередь таять.

«Это были лучшие из времен и худшие из времен». Эту фразу из Диккенса я всегда цитировала своим ученикам на уроках английского. И только сейчас по-настоящему поняла, что она значит. С Матвеем было упоительно плохо и до невозможности хорошо. Или наоборот. Но я уже ни в чем не была уверена. Просто хотела, чтобы этот танец длился вечно. И одновременно желала, чтобы он закончился немедленно. Потому что в этот самый момент осознала, что не смогу жить с Никитой. Но и с Матвеем не смогу. Так что никуда мой венец безбрачия не делся.

– Он тебе не нужен, милая, – шепнул Матвей.

Я замерла в его руках. Милая! Он впервые назвал меня не Лаурой, а иначе. И в его голосе прозвучала нежность. Это не было сарказмом. Он действительно, хотел показать, что я для него милая.

– Это мне решать, – с трудом выдавила я.

– Конечно, тебе. Кому же еще? Но ты же это понимаешь, правда? Ты ведь не бросишься на шею первому встречному, потому что он замуж позвал? Венцом безбрачия ты расплачиваешься за чужие ошибки. Если примешь предложение Никиты, то придется расплачиваться за свои. Ретро-гипноз уже не поможет, – Матвей наклонился ко мне.

Его губы почти коснулись моих губ. Больше всего на свете я сейчас жаждала его поцелуя. Сильнее всего на свете боялась, что он это сделает. Я умру от радости. А потом свихнусь от горя. Или то и другое разом.

Наши глаза встретились. Я вспомнила, как в инязе нам рассказывал преподаватель, что в языке индейских племен есть слово «ма-ми-ла-пи-на-та-пей», занесенное в «Книгу рекордов Гиннеса» как самое лаконичное, и считается одним из самых трудных для перевода слов. Оно означает: "Взгляд между двумя людьми, в котором выражается надежда каждого на то, что другой станет инициатором того, чего хотят оба, но ни один не хочет быть первым".